Страница 3

— О, скромница! О, хитрюга упрямая! И ни слова, ни полслова не сказала позавчера… Я же говорила, что у тебя типичный московский характер.

— Если бы я даже и хотела что-нибудь тебе рассказать, то всё равно не могла: ты же любишь говорить сама и только о себе…

Софья Николаевна с откровенной завистью рассматривала значок, трогала его.

— Но почему же, почему ты не носишь каждый день эту прелесть? Ах, как бы он ко мне пошёл! У меня есть сиреневое платье из панбархата. Представляешь, как бы красиво выглядело!..

— Ну, пора, пойдём.

По дороге на избирательный участок Софья Николаевна говорила уже о себе меньше, чем при первой встрече. Она шла и о чём-то думала, мечтательно вскидывала тщательно подвыщипанные бровки. Возможно, она представляла себя в сиреневом платье из панбархата с лауреатским значком на груди.

Когда они подходили к подъезду избирательного участка, Софья Николаевна вдруг остановилась и почти до боли сжала руку Волошиной:

— Машенька, что такое?

— В чём дело, Соня?

— Портрет, видишь?

— Да. А что?

— Но ведь она… она совсем, совсем на тебя похожа!

— А почему же я не должна походить сама на себя?

— С ума сойти! Так, значит…

— Значит, если хочешь, будешь голосовать за меня. Сама напросилась.

— Но ведь тут написано «Волошина», а ты Селезнёва?

— Я же говорила, что у меня есть муж, а его фамилия — Волошин.

— И ты мне ни слова? Ни полслова? С ума сойти! Ну я же говорила: типичный московский характер!

Пока Софья Николаевна у стола избирательной комиссии оформляла документы, к Волошиной один за другим подходили люди. Подходили знакомые и незнакомые, крепко пожимали руки, о чём-то спрашивали, весело улыбались. Софья Николаевна до боли закусила губу: ей было очень обидно, что на неё никто, абсолютно никто не обращает внимания, в то время как круг людей около Волошиной всё увеличивался и увеличивался. Когда Софья Николаевна получила бюллетень, к ней подошёл член избирательной комиссии и хотел проводить в кабину для голосования. Софья Николаевна вскинула брови, обаятельно улыбнулась и громко, чтобы все слышали, сказала:

— Зачем мне кабина? Маша Волошина — моя очень-очень близкая подруга, и я, конечно, проголосую за неё без всякой тайны.

Тогда близстоящие обратили на неё внимание, а член избирательной комиссии с чувством пожал руку:

— Поздравляю, от души вас поздравляю!

Софья Николаевна приняла это поздравление с таким видом, как будто это она была кандидатом в депутаты Верховного Совета. Гордо кивнув головой, громко ответила:

— Благодарю вас, спасибо! Избиратели не ошибутся, избрав мою подругу Машеньку. У неё же настоящий московский характер!

Кто-то мягко возразил:

— А при чём тут московский, рязанский или курский характер? У настоящего советского человека, каким является Мария Фёдоровка, настоящий советский характер.

Софья Николаевна не стала спорить. Она уже была довольна тем, что наконец привлекла к себе некоторое внимание. Правда, на её самодовольное лицо легла еле заметная тень грусти. Видимо, она вспомнила и только сейчас поняла слова Волошиной об отражённом свете.

ДВЕ МАМЫ

Эту историю рассказала мне воспитательница детского сада Мария Сергеевна Смирнова.

* * *

— Галю к нам в сад привела женщина с очень молодым лицом, но совершенно седая. В тот день я узнала о галиной маме лишь по ответам на обязательные вопросы, которые ей задавали, как и всякой другой матери, при записи ребёнка в детский сад.

— Ваша фамилия?

— Сорокина.

— Имя, отчество?

— Анна Фёдоровна.

— Где работаете?

— На ткацкой фабрике.

— Домашний адрес?

— Улица Ленина, дом 18, квартира 40.

— Сколько лет девочке?

— Три года.

— Отец?..

— Погиб на фронте.

— Ещё дети есть?

— Была… девочка… Светлана. Убита во время налёта фашистской авиации…