Страница 22

— Правда ли, — спросил Потемкин, окинув вошедшего равнодушным взглядом, — что вы знаете наизусть все святцы?

— Правда, ваша светлость, — отвечал Спечинский.

— Какого же святого празднуют 18 мая? — продолжал князь, смотря в святцы.

— Мученика Феодота, ваша светлость.

— Так. А 29 сентября?

— Преподобного Кириака, ваша светлость.

— Точно. А 5 февраля?

— Мученицы Агафьи.

— Верно. — сказал Потемкин, закрыв святцы. — благодарю, что вы потрудились приехать. Можете отправиться обратно в Москву хоть сегодня же. (1)

Некто В.[6] считал себя одним из близких и коротких людей в доме Потемкина, потому что последний входил с ним иногда в разговоры и любил, чтобы он присутствовал на его вечерах. Самолюбие внушало В. мысль сделаться первым лицом при князе. Обращаясь с Потемкиным час от часу фамильярнее, В. сказал ему однажды:

— Ваша светлость нехорошо делаете, что не ограничите числа имеющих счастье препровождать с вами время, потому что между ними есть много пустых людей.

— Твоя правда, — отвечал князь. — я воспользуюсь твоим советом.

После того Потемкин расстался с ним, как всегда, очень ласково и любезно.

На другой день В. приезжает к князю и хочет войти в его кабинет, но официант затворяет перед ним дверь, объявляя, что его не велено принимать.

— Как! — произнес пораженный В. — Ты, верно, ошибаешься во мне или моем имени?

— Никак нет, сударь. — отвечал официант, — я довольно вас знаю, и ваше имя стоит первым в реестре лиц, которых князь, по вашему же совету, не приказал к себе допускать.

В самом деле, с этого времени Потемкин более уже никогда не принимал к себе В. (1)

Состоять ординарцем при Потемкине считалось большою честью, потому что трудная обязанность — продежурить сутки в приемной перед его кабинетом, не имея возможности даже иногда прислониться. — выкупалась нередко большими подарками и повышениями. Один богатый молодой офицер, одержимый недугом честолюбия, купил за значительные деньги право безсменно провести трое безпокойных суток в передней лица, часто страдавшего безсонницей и катавшегося иногда в такое время в простой почтовой телеге то в Ораниенбаум, то в Петергоф, то за тридцать верст по Шлиссельбургской дороге в Островки, где и поныне возвышаются зубчатые развалины его замка. К несчастию молодого честолюбца сон как нарочно овладел князем, и под конец вторых суток добровольный ординарец истомился и изнемог, затянутый в свой нарядный мундир. Только перед утром третьего дня судьба улыбнулась ему. Князь потребовал лошадей и поскакал в Петергоф, посадив его на тряский облучок повозки. У счастливца, как говорится, едва держалась душа в теле, когда он прибыл на место, но зато в перспективе ему виднелись ордена, повышения и т. п.

— Скажи, пожалуйста, за какой проступок тебя назначили торчать у меня столько времени перед кабинетом? — спросил у своего спутника Потемкин, очень хорошо понимавший трудность дежурства.

— Чтобы иметь счастье лишний час видеть вашу светлость, я купил эту высокую честь, — отвечал молодой человек с подобострастием.

— Гм! — значительно откашлянулся Потемкин и потом добавил: — А ну-ко, стань боком.