Страница 54

Государь на этом прошении положил следующую резолюцию: «Завтра в десять часов представить мне на конфирмацию».

Таким образом, менее чем в сутки дело должно было пройти по следующим инстанциям: представлено в губернское правление, в губернском правлении составлен журнал о неимении препятствия к преданию суду N., подписан всеми членами, утвержден губернатором, пропущен прокурором, и затем дело при указе отослано в уездный суд, в уездном суде составлен приговор (чего, конечно, нельзя было бы сделать без знакомства с делом), подписан членами, пропущен уездным стряпчим, затем дело при рапорте представлено в уголовную палату на ревизию, в уголовной палате составлено определение, подписано членами, пропущено прокурором и препровождено при отношении на заключение губернатора, а с заключением его, при рапорте представлено в Правительствующий Сенат, где составлено определение, подписано сенаторами, пропущено обер-прокурором и препровождено на заключение министру внутренних дел (так как N. служил по его ведомству), а с его заключением — через министра юстиции — в комитет министров и через этот последний уже Государю Императору на конфирмацию. Понятно, что ночь была проведена всеми без сна, во всех поименованных выше местах были чрезвычайные заседания. Всю ночь скрипели перья, летали курьеры, и высочайшая воля была исполнена. Конечно, при обыкновенном течении этого дела потребовалось бы времени по меньшей мере год.

Государь, рассмотрев подробно все представленные ему бумаги, приказал разжаловать N. в солдаты, а через месяц во внимание к службе отца помиловал его. (1)

При лейб-уланском полку, которым командовал Великий Князь Константин Павлович, состоял ветеринар по фамилии Тортус, прекрасно знавший свое дело, но горчайший пьяница. Тортус разыгрывал в полку роль Диогена и своим ломаным русским языком говорил правду в лицо всем, даже Великому Князю, называя всех «ты». Константин Павлович очень любил Тортуса и никогда не сердился на его грубые ответы и выходки.

Однажды во время похода Великий Князь, приехав на бивуак, спросил Тортуса, хорошо ли ему при полку?

— В твоем полку нет толку! — отвечал старик и, махнув рукой, ушел без дальнейших объяснений.

Раз Великий Князь постращал за что-то Тортуса палками.

— Будешь бить коновала палками, так станешь ездить на палочке, — заметил хладнокровно Тортус.

В другой раз Великий Князь похвалил его за удачную операцию над хромою лошадью.

— Поменьше хвали, да получше корми, — угрюмо отвечал старик.

Великий Князь рассмеялся, велел Тортусу прийти к себе, накормил его досыта и сам напоил допьяна. (1)

Великий Князь Константин Павлович писал до такой степени дурно и неразборчиво, что иногда писем его нельзя было прочитать. А. П. Ермолов, находившийся в постоянной переписке с ним, часто говорил ему об этом. Раз они не виделись четыре месяца, и в течение этого времени Ермолов получил от Великого Князя несколько писем. При свидании Великий Князь спросил его:

— Ну что, ты разобрал мои письма?

Ермолов отвечал, что в иных местах попытка удалась, а в других нужно было совершенно отказаться от нее.

— Так принеси их, я прочту тебе. — сказал Великий Князь. Ермолов принес письма, но Великий Князь, как ни старался, сам не мог разобрать того, что написал. (1)

Предоставив воспитание дочерей своих, Великих Княжон, своей высокообразованной и педагогически опытной супруге. Великий Князь Михаил Павлович не мог, однако же, отказать себе в удовольствии ввести в учебную программу один предмет из военных знаний, мотивируя это тем, что каждая из его дочерей была, равно как и его супруга, шефом которого-нибудь из кавалерийских полков. Полушутя, полусерьезно он знакомил Великих Княжон с кавалерийскими и пехотными сигналами на горне и на барабане. Твердое знание юными Великими Княжнами этих сигналов подавало иногда повод их родителю к истинно «отеческому» взысканию с офицеров, делавших на учениях или смотрах ошибки в этой азбуке строевой службы. Случалось, что Великий Князь, строго выговорив провинившемуся и объявив ему арест, привозил его с собой в Михайловский дворец и, пригласив в зал Великих Княжон, заставлял горниста с дворцовой гауптвахты играть на выдержку два-три сигнала, и одна из Великих Княжон на вопрос родителя безошибочно объясняла их значение.

— Вот, сударь мой, — говорил тогда Великий Князь переконфуженному гвардейцу, — мои дочери, дети, малютки[14], знают сигналы, которые, как видно, вам совсем не знакомы, а потому-с милости прошу отправиться на гауптвахту. (1)

В России служили три родных брата — Беллинсгаузены: первый — адмирал Фаддей Фаддеевич, второй — генерал Иван Иванович, третий — действительный статский советник Федор Федорович, а отца их звали Карлом. Конечно, это могло случиться только в России и произошло следующим образом. Фаддей воспитывался в морском корпусе.

— Как тебя зовут? — спрашивают его при приеме.

— Фаддеем.

— А по отцу?

Беллинсгаузен, плохо знавший по-русски, не понял вопроса. Он подумал и повторил опять:

— Фаддей.

— Пишите: «Фаддей Фаддеевич».