Страница 1

Каждое утро Андрей проходил пешком двадцать километров.

Не потому что хотел. Не для здоровья. Не ради удовольствия.

Просто у него не было денег на автобус.

Ни на автобус. Ни на хлеб. Ни на пачку самых дешёвых макарон.

Когда-то у него была машина. Серебристая «Тойота», не новая, но ухоженная. Потом он продал её, чтобы закрыть первый кредит. Потом продал часы — подарок отца на тридцатилетие. Потом ноутбук. Потом телевизор. Потом зимнюю куртку, хотя на дворе стоял октябрь и по утрам уже подмерзали лужи.

Теперь у него остались только ботинки. Чёрные, со стёртыми каблуками, с трещиной на левой подошве, через которую в дождь просачивалась вода. Он заклеивал трещину изолентой. Помогало на два дня.

Андрей владел маленькой фирмой по ремонту помещений. ИП Сухарёв А.В. На бумаге он был предпринимателем. В реестре — действующим юридическим лицом. А на деле — нищим, у которого в кармане звенела мелочь, набранная из-под дивана.

Два года назад всё было иначе. Были заказы, бригада из четырёх человек, белый «Фольксваген» с инструментами, репутация. Потом один крупный заказчик не заплатил. За ним второй. Бригада разбежалась. Кредит на материалы повис мёртвым грузом.

Андрей пытался выплыть.

Брал новые заказы. Работал один. Шпаклевал, красил, таскал мешки с цементом на своём горбу.

Но деньги утекали быстрее, чем приходили.

Заказчики задерживали оплату — неделю, две, месяц. Банк требовал ежемесячный платёж. Налоговая присылала письма с казёнными формулировками и страшными цифрами. Коллекторы звонили. Они звонили днём, вечером, в два часа ночи, в пять утра. Один и тот же механический голос: *«Андрей Викторович, вам необходимо погасить задолженность в размере...»*

Он перестал брать трубку.

Тогда они стали звонить соседям.

Иногда Андрей открывал холодильник. Просто по привычке. Рука сама тянулась к ручке, пальцы сжимались, дверца открывалась с мягким чмоканьем резинового уплотнителя.

Внутри было пусто.

Жёлтый свет лампочки освещал пластиковые полки, на которых не было ничего, кроме открытой пачки соды и засохшего пятна от чего-то, что когда-то было кетчупом.

Он закрывал дверцу.

Пил воду из-под крана — жадно, большими глотками, обманывая желудок объёмом.

Ложился на диван и заставлял себя уснуть, потому что во сне не хочется есть.

Иногда получалось.

Каждый день он шёл пешком до объекта — квартира на Ленинском, где он в одиночку менял проводку и штукатурил стены. Хозяйка, сухая женщина лет шестидесяти, обещала заплатить по окончании. Андрей кивал и работал. У него тряслись руки — не от страха, а от слабости. Голодный тремор. Он научился с ним справляться: сжимал кулаки, ждал, пока пройдёт, продолжал.

Потом шёл обратно. Двадцать километров. Два с половиной часа.

Он знал маршрут наизусть: мимо торгового центра, где пахло шаурмой и жареным мясом (он задерживал дыхание), через парк, где бегуны в дорогих кроссовках обгоняли его с видом людей, у которых всё хорошо, мимо банка — того самого банка — с логотипом, от которого у него сводило скулы.

В конце ноября пошёл снег.

Не красивый, открыточный, а мокрый, тяжёлый, гнилой. Он набивался в трещину на ботинке и таял внутри, превращая стельку в холодную кашу.

Андрей шёл и считал шаги. Это помогало не думать.

На одном из перекрёстков — том, что на углу Московской и Труда, где вечно не работает светофор — он заметил человека.

Высокого мужчину в чёрном пальто.

Пальто было дорогое. Длинное, до колен, из тяжёлой шерсти. Такое пальто стоило больше, чем весь долг Андрея перед налоговой. Воротник поднят. Шляпа — настоящая фетровая шляпа, кто сейчас носит шляпы? — надвинута низко.

Мужчина стоял неподвижно.

Не курил. Не смотрел в телефон. Не ждал автобуса.

Просто стоял.

И смотрел на Андрея.

Не мимо. Не в сторону. Прямо на него. Как смотрят на расписание поездов или на ценник в магазине — внимательно, с расчётом.

Андрей отвернулся и прибавил шаг. Мало ли странных людей в городе. Полно.

На следующий день мужчина был на том же месте.

Та же поза. То же пальто. Та же неподвижность.

И через день.

И через неделю.

Всегда на одном и том же перекрёстке. Всегда в одно и то же время — когда Андрей возвращался с объекта, около семи вечера, когда город уже накрывали сумерки и фонари зажигались один за другим, как жёлтые гнилые зубы.

Всегда смотрел.

Андрей решил, что это совпадение. Может, человек живёт где-то рядом. Может, ждёт кого-то. Может, просто городской сумасшедший. В каждом городе есть свои чудаки — бабушка с десятью кошками, мужик, который разговаривает с голубями, женщина, которая каждый день стоит на остановке, но никуда не едет.

Просто совпадение.

Он почти убедил себя.

Но однажды — это был вторник, он запомнил точно, потому что по вторникам коллекторы звонили особенно часто — мужчина заговорил.

Андрей проходил мимо, как обычно, опустив голову, пряча лицо от ветра.

— Ты задолжал слишком много.

Голос был негромкий. Ровный. Без интонации. Без эмоции.

Андрей вздрогнул и остановился.

— Что?

— Ты должен всем.

Голос был тихим. Но не просто тихим — он был каким-то *старым*. Слова звучали так, будто их произносил не человек, а механизм. Ржавые шестерёнки проворачивались с усилием, и каждый слог выдавливался, как последняя капля масла из пустой канистры.

— Отстаньте от меня, — сказал Андрей. Он хотел, чтобы это прозвучало твёрдо. Получилось жалко.

Мужчина улыбнулся.

У него были тонкие серые губы, и когда они растянулись, Андрей увидел, что зубы у мужчины мелкие и абсолютно одинаковые. Как напечатанные.

— Скоро придёт время платить.

Андрей развернулся и ушёл. Быстрее, чем обычно. Почти побежал. Трещина в ботинке хлюпала, мокрый снег забивался в носок, но он не замечал.

Всю ночь он не спал.

Лежал на диване в темноте и слушал тишину. Тишина была неправильная. Слишком густая. Слишком полная.

В два часа ночи позвонили коллекторы.

Он не взял трубку.

Телефон звонил семнадцать раз.

На следующий день человека на перекрёстке не было.

Андрей выдохнул. Прошёл мимо, ускорив шаг по привычке, и подумал: показалось. Нервы. Голод. Недосып. Мозг выдаёт странное, когда его не кормить.

Но вечером Андрей увидел его возле своего подъезда.

Он шёл с работы — хозяйка квартиры на Ленинском опять не заплатила, сказала «на следующей неделе точно», и Андрей кивнул, потому что а что ему оставалось — и свернул во двор, и увидел.

Мужчина стоял под фонарём.

Прямо под фонарём, в круге жёлтого света, как актёр на сцене.

Не двигаясь.

Не моргая.

Андрей остановился в пятнадцати метрах. Посмотрел.

Снег шёл густо, мокрыми тяжёлыми хлопьями. Он ложился на плечи мужчины и не таял.

Андрей смотрел на это целую минуту.

Снег ложился на чёрную шерсть пальто и оставался лежать. Белые пятна на чёрном. Как на фотографии. Как на чём-то неживом.

Андрей бросился к подъезду.

Набрал код домофона — пальцы не попадали по кнопкам, он ошибся дважды, набрал снова. Дверь пискнула и открылась. Он влетел внутрь, поднялся на четвёртый этаж, вставил ключ в замок — руки тряслись, но уже не от голода, нет, теперь от чего-то другого — открыл, вошёл, захлопнул дверь, повернул замок, накинул цепочку.

Прижался спиной к двери.

Стоял так минуту. Две. Пять.

Тишина.

А потом раздался стук.

Тук.

Тук.

Тук.

Медленный. Размеренный. Как метроном.

Тук.

Тук.

Тук.

Андрей посмотрел в глазок.

На лестничной площадке никого не было.