Страница 56

Я не могу жаловаться на критику — обо мне проникновенно, доброжелательно и умно писали многие уважаемые мною литературоведы и критики,— но я не могу не коснуться одного заблуждения, которое меня преследует, как ярлык. Один чешский сатирический писатель в предисловии к моей книге рассказов, переведенной на чешский язык, назвал меня «ласковым сатириком». Вот и пошло: «ласковый сатирик», «добрый смех» и т.д. и т.п. «Ласковый сатирик» — это примерно то же самое, что сладкая соль. Мой чешский друг, анализируя мои рассказы о дурных людях и отрицательных явлениях, назвал мена «ласковым сатириком», имея в виду особую тональность моей сатиры. Да и не только моей, а вообще советской сатиры. Наша сатира призвана не только осуждать и изобличать, но и исправлять людей смехом, насмешкой, иронией. Она вся замешена на дрожжах юмора, степень сатирического начала зависит от адресата сатиры: если он исправим — одна тональность, неисправим — другая. И, конечно, она беспощадно уничтожающа, когда речь идет о врагах. Великий русский писатель-юморист Антон Павлович Чехов тоже был сатириком во многих своих рассказах, но его сатирические приемы и краски совсем иные, чем у Салтыкова-Щедрина. В конце концов, творческая манера сатирика есть производное от его человеческого характера. Не надо поэтому дрессировать молодых сатириков на однотонную «злобность»,— все равно ничего не получится.

Пора, однако, перейти к проблеме детали в юмористическом рассказе. Малая площадь юмористического рассказа требует особой художественной концентрации. Яркая деталь иногда, как молния, освещает резким светом весь рассказ, рельефно вскрывает его суть.

Опять-таки обращусь к собственной практике. В рассказе «Исповедь» я описал любителя выступать на собраниях. Говорить он не умеет, да и сам не знает, о чем ему говорить, но страсть к говорению речей сильнее, и он каждый раз просит слова.

Я писал рассказ, и вдруг у меня из-под пера выскочила такая фраза: