Страница 27

Насчет объективности ученых также не должно возникать иллюзий. Даже такой объективный человек, как Б. Скиннер, не раз признавался, что, наблюдая поведение изучаемых им крыс, постоянно задавал себе вопрос «А что бы я делал на ее — крысы — месте?», и если крыса не ползла туда, куда ей положено, делал это вместо нее. В отношении же эмоциональной нейтральности ученых иллюзий не питали даже основатели науки Нового Времени. Р. Бэкон, например, писал, что «наука смотрит на мир глазами, затуманенными всеми человеческими страстями». И будь по-другому, они не относились бы к своим теориям как к любимым девушкам.

Что до гибкости и постоянной готовности изменить свое мнение, то ученые и в самом деле ее проявляют и, за исключением таких упрямцев, как Джордано Бруно, всегда готовы изменить свое мнение, но не под давлением фактов, а под давлением, скажем, начальства. Что же касается фактов, то настоящие ученые тоже не испытывают проблем с ними, придавая им тот смысл, какой хотят. Яркий пример — давний спор психологов о том, что первично — установки или поведение, весьма напоминающий дилемму яйца и курицы. Все без исключения т. н. «решающие эксперименты» (а других психологи не проводят), проведенные когнитивистами, убедительно подтвердили первичность установок, а все «решающие эксперименты», проведенные бихевиористами, столь же однозначно продемонстрировали первичность поведения. В общем, упрямые факты, как женщины легкого поведения, всегда предстают перед исследователем в том виде, в каком ему хочется.

Не лучше обстоит дело со скромностью и личной незаинтересованностью. Тот же Р. Мертон, сформулировавший столь строгие «нормы» науки, был вынужден признать: «Не оставляет сомнений тот факт, что все, кто занял твердое место в пантеоне науки — Ньютон, Декарт, Лейбниц, Паскаль или Гюйгенс, Листер, Фарадей, Лаплас, Дейви и др. — были замечены в страстных попытках добиться приоритета и его публичного признания», что плохо увязывается с их скромностью и незаинтересованностью. Больше всех в этом плане прославился Ньютон — бесконечными спорами и судебными тяжбами о приоритете с Лейбницем, Гуком и прочими своими выдающимися современниками. Лейбниц тоже успел пересудиться практическими со всеми крупнейшими учеными его времени — по тому же поводу. Немногим отстали и такие корифеи науки, как Гоббс, Кавендиш, Уатт, Лавуазье, Бернулли, Нобель и т. д. Каждый из них пролил немало крови — своей и чужой — в битвах за приоритет и явно не из скромности. Чуть ли не единственным исключением был Ч. Дарвин, который, по свидетельствам коллег, был вообще безразличен к приоритету. Но это — очень нетипичный случай.

«Коммунизм», т. е. коллективизм ученых и их готовность бескорыстно делиться своими знаниями и идеями с коллегами, ярче всего характеризуется теми тайнописями, к которым прибегали Галилей и Леонардо да Винчи, дабы эти самые коллеги не могли их идеи расшифровать. Правда, иногда они все же вступают в кооперативные отношения, такие, например, как связывавшие Пьера и Марию Кюри. Но редко. Значительно чаще их объединяют отношения, подобные отношениям Ньютон с Лейбницем, встречавшихся, в основном, в судах.

Насчет отсутствия категоричных суждений тоже не должно быть иллюзий. Всем известно, что настоящие ученые не употребляют неопределенных выражений типа «возможно», «наверное», «кажется», «может быть». Правда, за подобные выражения можно ошибочно принять их гипотезы. Но еще Ньютон гордо восклицал: «Гипотез не измышляю» — в том смысле, что измышлял он не гипотезы, а категоричные суждения. Присутствие же гипотез в некоторых научных текстах также не должно вводить в заблуждение. Настоящий ученый формулирует их post factum, когда результаты уже получены. Гипотезы служат своего рода кокетством автора с читателем и напоминают детективные романы, авторы которых раскручивают сюжеты, заранее зная их конец.