Страница 9

ПЁТР (как бы про себя): Вы не понимаете простой вещи. Как Шестов отлично сказал про это: человечество помешалось на идее разумного понимания. Вот Максим и Фёдор… Ну, между нами, люди глупые…

МОТИН (саркастически): Да, не может быть!

ПЁТР: …и ничуть не более необыкновенные, чем мы. Но как ни странно они выбрались из этого мира невыносимой обыденщины… Как бы с чёрного хода. И вот…

ВАСИЛИЙ: Пётр, ты заткнись, пока не поздно.

САМОЙЛОВ: Вовик, передай там колбасу, если осталась.

ЖИТОЙ: Ну и колбаса сегодня. Я прямо не знаю, что такое. Ел бы да ел!

ВАСИЛИЙ: Сам ты, Пётр, хоть и лотофаг, помешался на идее разумного понимания. Хреновый дзен-буддизм получается, его так размусолить можно.

ПЁТР: А ты попробуй объясни про Максима!

ВАСИЛИЙ: Ты, видно, просто пьян. А Максим и Фёдор — неизвестные герои, необъяснимые.

ЖИТОЙ: Мать честная! Да мы же ещё портвейн не допили!!! Василий, у тебя ещё бутылка оставалась!

ВАСИЛИЙ: Точно! Возьми там, в полиэтиленовом мешке.

САМОЙЛОВ: Пётр, куда бы Вовика девать?

ПЁТР: Вон у меня под кроватью спальный мешок. Положи его у окна.

МОТИН: Ещё бы тут не отрубиться, когда весь вечер тебе мозги дрочат про этих Максима и Фёдора. Я удивляюсь, как это мы все не отрубились. Если бы хоть путём рассказать мог, а то танки какие-то, коаны. А что такое «Моногатари»?

ЖИТОЙ: Эх, ребята! Давайте выпьем, наконец, спокойно!

(разливает).

САМОЙЛОВ: Во, тихо! Это Маккартни?

ПЁТР: Да, вроде.

САМОЙЛОВ: Тихо! Давай послушаем.

(Прослушивают плёнку до конца, притоптывая ногами. Самойлов подпевает).

МОТИН: Давай ещё чего-нибудь… Таня Иванова у тебя есть?

ПЁТР: Нет.

ЖИТОЙ: Эх, жаль! Вот под неё пить, я вам скажу…

ВАСИЛИЙ: Под неё только водку.

ЖИТОЙ: Так, сейчас сколько? Эх, зараза — десятый час! Ладно. Всё равно портвейн кончился — надо сложиться и в ресторан!

(Все кроме спящего Вовика и Самойлова, выгребают последние деньги, Житой бежит в ресторан. Мотин ставит на магнитофон новую плёнку наобум).

МОТИН: Это что такое?

ПЁТР: Эллингтон.

МОТИН: Ты что его маринуешь, что ли?

(Пауза. Некоторое время в ожидании Житого приходится слушать Эллингтона. У всех добрый, расслабленный вид).

ВАСИЛИЙ (Мотину): Ну, нарисовал что-нибудь?

МОТИН: Да так… Времени нет…

ВАСИЛИЙ: А у кого оно есть? Всё равно ждать нечего. Тысячи от Блока не будет.

МОТИН (серьёзно): Я жду, когда вырастет сын.

ВАСИЛИЙ: А… Сколько ему сейчас?

МОТИН: Года два.

ВАСИЛИЙ: Года два! Ты что, не знаешь точно?

МОТИН: Два года! Ничего я не жду!

ВАСИЛИЙ: Невозможно, чтобы атеист ничего не ждал. Все мы ждём, когда кончится это проклятое настоящее и начнётся новое. Были в школе — ждали когда кончим. В институте тоже ждали, мечтали, как бы поскорее отучиться. Теперь ждём, когда сын вырастет, а и того пуще — когда на пенсию выйдем. И самые счастливые — все торопят будущее. Не ужасно ли? Скорее, скорее пережить это, а потом другое, а потом — потом ведь смерть, по-вашему? Будто пловец изо всех сил плывёт, плывёт как можно быстрее, не обращая ни на что внимания, плывёт к цели. А плывёт он — что сам прекрасно знает — к водовороту. И этому пловцу предлагается быть оптимистом.

ПЁТР: Но спасительное недумание о смерти.