Страница 31

Мухаммед слег. С каждым днем ему становилось все хуже и хуже. Через неделю он не мог ни есть, ни пить, пожелтел, как оторванный от ветки лист, стал плохо видеть и уже не узнавал людей: Ашира называл Дурды, Дурды — Аширом.

Однажды вечером ему стало лучше, и он спросил:

— Скажите честно — у меня рак? Только честно и прямо! Мне это очень важно знать…

— Нет, у тебя не рак, — сказали ему честно и прямо.

Больной глубоко вздохнул, закрыл глаза и удовлетворенно испустил дух…

— Послушай, тамада! Ты всех нас познакомил друг с другом. Но вот сидит рядом со мной незнакомый человек, а ты о нем ни слова… Хорошо ли это?

— Нехорошо, конечно. Но потерпите немного. Сейчас он выпьет граммов триста и сам со всеми познакомится…

Гуси назначили караульным своего товарища — Бойкого, — а сами начали щипать траву и петь пески. Через полчаса караульному стало скучно. Все вкусной травкой лакомятся и песни поют, а тут сиди и смотри по сторонам, шею вытянув… Вопиющая несправедливость! И почему назначили именно его, а не кого-нибудь другого? Что он, хуже всех?

И решил Бойкий отомстить за незаслуженную обиду. Сделал испуганный вид да как закричит:

— Охотник идет… го-го-го! Охотник идет… го-го-го!..

Гуси шумно взлетели. А увидев, что Бойкий их обманул, опустились на землю, поругали его и снова стали щипать траву и петь песни.

Через полчаса Бойкий опять обманул своих товарищей» закричав, что идут волки. И снова гуси ругали его пуще прежнего. А он и в третий раз обманул, сказав, что идут лисы. После этого его сняли с дежурства и решили никогда больше на этот пост не назначать. А ему только того и надо…

Однажды гуси отдыхали и пели песни на солнечной стороне высокого холма.

— Охотники идут… го-го-го! Спасайтесь! — закричал караульный.

Вся стая поднялась в воздух. Лишь Бойкий остался на месте. «Хитрит караульный, — решил он, — хочет, чтобы и его на дежурства не назначали».

Выстрел в упор опалил грудь Бойкого, разметал его перья. «Что же это выходит, не все такие, как я?» — успел подумать он и умер.

Столб стоял уверенно и чувствовал себя счастливым. Держал на себе провода, по которым из города в город за тысячи километров неслись человеческие голоса.

Подошел к нему муравей, голову поднял и смотрит. Столб даже не удостоил его взглядом.

Обиделся муравей, позвал товарищей. Нашли они в столбе трещины, проникли внутрь его. Год грызли, а столб только смеялся. Щекотно ему было…

— Эх, вы, мелочь пузатая! Меня не свалил даже верблюд, когда заболел чесоткой, я устоял перед бурей, а вы… Кто такие вы?

Слушали муравьи надменную речь столба и продолжали свое дело.

И свалили столб…

Куры несли много яиц, и им дали премию. А петуху — ничего. Даже слова доброго о нем не сказали. Обиделся петух. Нахохлился, весь день ходил в стороне от кур и жаловался друзьям:

— Нет, вы только подумайте, какая черная неблагодарность! Уж так стараешься, всю душу в дело вкладываешь! И вот, пожалуйста, — ни премии, ни благодарности! Эх, люди, люди! Неужели они действительно не догадываются о моих заслугах? Да ведь не прокукарекай я утром, и солнце не взошло бы…

Охотник натянул лук и стал целиться в павлина. В птичьем мире начался переполох.

— Эй, павлин, ты что, уснул? Охотник целится в тебя. Убегай!

Павлин еще шире распустил свой хвост и засмеялся.

— Чудаки! Наконечник стрелы из моих же перьев. А разве свой своего обидит?

— Эй, шакал! Слышал приятную новость? Тебя назначили пасти кур!

Шакал уткнулся головой в лапы и горько зарыдал.

— Да что с тобой, шакал? Ты плачешь? От радости, что ли?

— А как же мне не плакать? Вдруг это неправда и назначили не меня, а другого?