Страница 17

Он усмехнулся. Винсент кивнул. Правильно. Теперь, когда он все сопоставил, все стало очевидным — тогда, в Лондоне, это ему не бросилось в глаза. Интересно: Пьер и Клаудиа…

— А как у тебя с Жанетт?

Винсент вздрогнул и уставился на Роберта. Тот смотрел на него с легкой улыбкой, почти с любовью. Винсент посуровел, между бровей легла глубокая складка.

— Что ты этим хочешь сказать — у меня с Жанетт?

Роберт заглянул в чашку, потом поднял глаза и, не отводя взгляда, стал говорить.

— С тех пор, как мы знаем друг друга, познакомившись через наших родителей, нас всегда объединяла дружба, всех четверых, с самого начала. И это не была так называемая «отеческая» дружба, хотя ты на 15 лет старше меня, это были приятельские чувства, чувства, которые испытываешь по отношению к старшему брату. И я знаю, что ты чувствуешь то же самое. Ко мне, Пьеру, и… к Жанетт. Не обижайся, пожалуйста, я не думаю, что ты хотел это от нас скрыть. Я был уверен, что ты знаешь, что нам, по крайней мере — мне, за Пьера, я сказать не могу, у него свое, особенное, видение мира, с самого начала все стало ясно. Я же тогда стоял рядом с тобой — помнишь? Тебя словно молнией поразило, когда ты первый раз увидел Жанетт. Бог мой, я тогда был еще пацаном, но отчетливо это почувствовал. Вы никогда не говорили о своих отношениях, ну, ты понимаешь. И, ради Бога, если не хочешь, ты можешь об этом не говорить — и сейчас тоже. Это в конце концов ваше дело. Однако я уверен, что в Базель ты приехал только для того, чтобы повидаться с Жанетт.

Роберт вытащил из кармана пиджака пачку «Голуаз» с фильтром и закурил. Винсент уставился в стол перед собой. В голове творилось что-то невообразимое, мысли цеплялись одна за другую. Он то был уверен, что никто, никто не знает о его чувствах к Жанетт, даже не догадывается — кроме нее, конечно. Боже мой, оказывается, его видно насквозь? Неужели по его лицу так легко можно прочитать все его чувства, как фразу из книги? Если двадцатилетний, тогда еще ему абсолютно чужой человек смог проникнуть в его душу, распознать его чувства, то что же говорить о друзьях, о жене? Может быть, она все знала? Может быть, они там, в Лондоне, смеются над ним: у мужика вторая молодость, бедный, у него кризис, случающийся с мужчинами в среднем возрасте, мужчины обязательно должны еще раз… ах! Старый, добрый Винсент, какой же он, оказывается, развратник; с француженкой — о‑ля-ля, у него губа не дура; бедная семья — этот сластолюбец едет к своей французской подружке и бросает жену! Хватит!!! Так с ума можно сойти. Роберт заметил его беспокойный, сконфуженный взгляд и взял его за руку.

— Я уверен, что, кроме меня, никто ничего не заметил. Смотри — если бы Пьер о чем-нибудь догадывался, он обязательно проболтался бы. Но он ни разу не заводил об этом разговор, хотя мы часто говорили о Жанетт и о ее знакомствах. А родители — те точно ничего не заметили. Как часто они уговаривали Жанетт выйти замуж за сына Августа Пентуна, этого торговца вторсырьем с миллионным состоянием — его, кажется, Паулем зовут.

— Что? За этого идиота, этого жирного слабоумного придурка?

— Если раньше я этого не знал, то теперь, по крайней мере, мне стало ясно. Что ты, собственно, имеешь против бедного Пауля? И откуда ты вообще его знаешь? Ах, да, конечно…