Страница 73

Первые ракеты с сухим треском поднялись над крышами домов. Ухнули и раскатились пушечные выстрелы. Салют всегда слушали молча.

Светлое вечернее небо и город, над которым взлетали неяркие пучки ракет, казались нарисованными нежными акварельными красками.

Отзвучал последний залп.

Долгая тишина. Ракеты не взлетали больше.

— Все… — сказал Владимир. — Неизвестно еще, Сережка, кто из них уцелел сегодня. Мало их уже осталось, моих стариков. Давай, действительно, напишем завтра Бочарову. Нехорошо я делаю. Ну, а теперь беги домой, хлопотун. Беги, беги. Одному, без няни, погулять хочется.

Вернувшись домой, Сережа вспомнил про смятый чертеж, достал его из-за этажерки, разгладил, положил на стол.

«А что, если я все-таки попробую?»

Таких сложных чертежей в школе ему делать не приходилось. Сначала он не знал, как к нему подступиться.

К тому же здесь нужно было не просто копировать, а многое исправлять и о многом догадываться.

То, что Сережа сделал в первый вечер, он тоже порвал и скомкал.

Но на другой день, оставшись дома один, он снова сел за работу и, правда, урывками, но с большой настойчивостью трудился над чертежом всю неделю.

Как-то перед обедом он сидел за письменным столом и заканчивал свою работу.

Аня стремительно вошла в комнату и, увидев Сережино смущенное лицо, разумеется, сейчас же подошла к нему.

— Ты что делаешь?

Сережа колебался, имеет ли он право или нет рассказать Ане то, что он делает.

Но Аня без всяких колебаний взяла смятый лист со стола.

— Это он чертил? Почему такой смятый?

Пришлось рассказать все, как было.

Аня сказала:

— Ведь вот чудак! Почему он тебя просил, а не меня? Ведь знает же, что я лучше сделаю!

Сережин чертеж был почти готов, оставалось только подскрести и поправить кое-где.

По совести говоря, он и сам не ожидал, что выйдет так хорошо.

— Как по-вашему, Аня, можно ему показать это?

— Можно-то можно… Что ж, покажи… Ты уже кончил, Сережа? Знаешь что? Пусти меня сюда. Я тоже попробую.

Сережа отошел к окну и стал подскабливать и наводить последнюю красоту. Аня села за письменный стол, взяла карандаш и линейку и стала набрасывать на бумагу главные линии. Сережа, поглядывая от окна на ее работу, просто поражался, с какой сказочной быстротой и как выпукло и резко выступал на бумаге этот кусочек какой-то сложной машины.

Карандашный набросок был закончен в какие-нибудь десять минут.

Аня взяла баночку с тушью и придвинула готовальню.

— Я же отлично вижу, что с ним что-то происходит! — говорила она. — Ему скучно. Не может взрослый человек, если он уж не совсем безумно болен, жить без главной своей, любимой работы! А если он сейчас страдает, так сам виноват: всему причиной его скверный характер!

— Аня, у него хороший характер, — возразил Сережа, подскабливая на чертеже слишком жирную линию.

— Нет, скверный. Ты его еще не знаешь! А я знаю.

— Аня, я с вами не согласен, — вежливо ответил Сережа.

— Я тебе, может быть, когда-нибудь покажу письмо, которое он мне написал из госпиталя. Вот тогда увидишь, какой у него хороший характер!

— Нет, пожалуйста, не показывайте.

— Почему это не показывать? Письмо мое, что хочу, то и делаю. Да еще такое официальное: на машинке напечатано!

— Все равно, Аня, я читать не стану.

— Ах, какой же ты деликатный! Ты его своей деликатностью избаловал. То, что ты делаешь, Сережа, это даже непедагогично. Он у тебя на глазах любую глупость может сделать, а ты…

— Аня, вы, пожалуйста, при мне так о нем не говорите.

— То есть что не говорить? Что он глупости делает? А это, по-твоему, умно? — Она подняла смятый чертеж. — Ну, посмотри, как он начал: какое это хорошенькое колесико! А дальше? А дальше он вспомнил, что не может работать левой рукой. И посмотри, как все сразу затряслось и разъехалось!

— Аня, вы же знаете: это контузия.

— Никакая не контузия! Просто скверный характер: у него дрожат пальцы, когда он психовать начинает. Почему он не может работать спокойно? Конечно, глупый.

Сережа собрал свои инструменты, сказал:

— Аня, вы меня извините, я лучше пойду в ту комнату, — и перешел к своему маленькому столу.