Страница 38

Внимая рапортам об успехах космических одиссей и эфирно-полиграфическим ухищрениям, копил обиду. С какой стати оставался в тени и за бортом? Почему меня вычеркивали и выкидывали из состава будущих марсиан? Ведь носил прозвище «Луноход»! Негодуя, прикидывал: что могу противопоставить ущемлявшей тактике? В какую сторону должен двигаться, чтобы выйти из тупика? Завидовал (чего раньше не случалось). Становился нетерпим… Был готов перегрызть горло каждому, кто вставал поперек дороги. Хотел повторить и превзойти свой собственный успех. Не получалось.

Вариант прорыва выпростался сам собой.

Уехав за город, обдумывал ситуацию. Носился на лыжах, гонял на снегоходе.

Навестить меня явились не запылились Златоустский и Захер. Оба заверили: они ночей не спят, думают, как мне помочь, а пока наперебой хлопочут о включении моей кандидатуры в программу освоения Меркурия, тесть Златоустского якобы переговорил на самом верху и получил «добро» на мое подсоединение к предварительным центрифужным тренировкам.

На радостях сели выпивать. Словно бы невзначай пустобрехи завели беседу о моей девушке. (Однажды по неосторожности болтанул им о ней). Оба, с подозрительной синхронностью, принялись раздувать деликатную тему.

— Золотая жила! То, что надо! — восклицали они, поочередно и трясли в потных пожатиях мою ладонь.

Вслед за ними нагрянул Гондольский. Ничего не объяснив, впихнул меня в ожидавший у калитки черный «мерс», и мы помчали…

Машина затормозила возле дома на проспекте Свободы. Не дожидаясь лифта, Гондольский увлек меня вверх по лестнице. Дверь открыла жена гнома (с гладкой прической и в вязанной кофте) и шепотом сказала: муж спит, ночь он провел на заседании. По-видимому, Гондольский знал, на каком, поскольку важно кивнул. Мы проследовали на кухню, хозяйка налила нам кофе. Удалилась и вернулась, с торжественной интонацией (так батюшки в церквах возвещают «Христос воскрес!») провозгласив: «Проснулся!». Гуськом мы двинулись по сумеречному петляющему коридору. В спальне на огромной кровати потягивался и зевал тот, кого мы вожделели лицезреть, нос с посапывающими ноздрями, похожими на глубокие темные обволосненные тоннели, покоился самостоятельным прибором-приложением на отдельной подушке, черные крашеные волосы выбивались из-под колпака, небритый подбородок топорщился ежиной щетиной. Обстановка была спартанская: на полу валялись кипы пожелтевших пыльных газет, стояла казенного вида вешалка на ножке, на ней висели плащ, пиджак, брюки, зацепленные на крючок петелькой для продевания ремня, стояли гигантские черные ботинки с торчащими из них черными носками. Приподнявшись на огромном (как расстилавшаяся перед моим загородным коттеджем снежная равнина) ложе, Свободин сухим надтреснутым тоном заскрипел:

— Надо менять все! Зрители считают: их парят. Не отличают документа от театральной постановки, это касается даже визитов президента за границу!

Срывавшиеся с уст шефа тирады Гондольский торопливо заносил в блокнот.

— Не верят в нескончаемые рауты, переговоры, перестрелки, бронированные лимузины, галстуки, шампанское, декольтированные туалеты и полагают: длится бесконечный сериал, артисты исполняют роли мэров, пэров, сэров, англетэров, — продолжал Свободин. — С этим надо кончать! — визгливо выкрикнул он и, отбросив ночной колпак, нахлобучил на голову подушку.

Пока он вслушивался в то, что, возможно, доносилось из ее раздутых наушников-мембран, не постучав, вошла жена и протянула ему телефонную трубку. Тролль попросил нас отвернуться, вылез из кровати (краем глаза я заметил нечто огромное и волосатое, хоботом покачивавшееся у него между ног), натянул брюки и вдел ноги, как в стремена, в громадные ботинки, шаркая, вышел в соседнюю комнату, откуда в течение получаса доносилось: «Исполним!», «Покажем!», «Обещаю!», «Вестимо», «Спасибо за доверие!»

Возникнув перед нами с порозовевшими щеками и в крайнем возбуждении, он процедил:

— Борьба не на жизнь, а на смерть.

После чего продиктовал список обязанных прибыть на вечернюю сходку активистов, явку назначил в загородном краеведческом музее. Заведовала им вдова почившего академика-ядерщика, который (незадолго до кончины) спутался с молоденькой аспиранткой и послал престарелую супругу подальше. Законная вдова, радуясь, что изменщик откинул копыта, не успев зарегистрировать новый брак (и опасаясь, как бы молодая соперница все же не оттягала дачу), срочно перепрофилировала хибару в усадьбу-мемориал. Трясясь от злобы к благо(не)верному, искренне ненавидя стрекозла за то, что обрек ее на унизительное прозябание, она водила по отсыревшим комнатам экскурсии и воздавала хвалу выдающемуся ученому-исследователю.

Квотированную вечерю почтил присутствием некто, чье существование я подразумевал. Невиденный доселе милостивец поразил — ладным ростом и бескровными чертами, изнеженной бледностью и неброской расцветки галстуком. Поправляя тонкими пальцами узел в треугольном выеме жесткого воротничка, он говорил: