Страница 24

- Нет. Но я понял, что рано или поздно это должно произойти.

- Почему?

- Это интуиция, Мария. Интуиция для ученого – очень важная вещь. А потом смотри – кактус колючий, и ежик тоже, правильно?

- Правильно, Антонио.

- Кактус зеленый, и ежик зеленый. Значит, ежик происходит от кактуса.

- Но, Антонио, ежик же не зеленый!

- Да, Мария, ты права. И этот феномен – почему ежик, произошедший от кактуса, имеет другой цвет – нам еще предстоит исследовать… мне, и моим коллегам, ученым со всей планеты. Этим мы займемся следующей ночью. А теперь спать…

142.

- Мария!

- Да, Антонио.

- Мариюшка, у меня страшное, глубокое горе!

- Что случилось, Антонио?

- Я пропил свой талант великого живописца!

- Бедный мой, бедный!... Подожди, Антонио, но ты же никогда не брал в руки ни кисть, ни карандаш.

- Ну, во-первых, брал. Карандаш последний раз классе в 10-м, когда написал тебе записку «Мария, дура, выходи за меня замуж», а ты, дура, согласилась. А кисточку я вообще каждый день беру в руки, когда бреюсь.

- Антонио, но просто, откуда ты знаешь, что у тебя был великий талант?

- Нет, утверждать это наверняка я не могу, я же не пробовал. Но он либо был, либо не был, то есть была пядидесятипроцентная вероятность, что я мог стать Микельанджелом или Паблом Пикассом, и мои картины могли украшать лучшие музеи мира. Но судьба распорядилась иначе.

- А что бы ты писал и в каком стиле?

- Писать я и так пишу, и даже очень здорово! Моей жалобой на нашего сантехника негодяя Диего, где я подробно описывал, что он сделал с нашим унитазом, зачитывался весь ЖЭК. А рисовал бы я в стиле… в стиле красивых картин. Моей кисти могли бы принадлежать такие работы, как «Молодой человек, поедающий колбасу», «Бородатая женщина с гантелей» и акварель «Негодяй Фернандес, падающий с шестого этажа».

- Как, Фернандес разбился?

- Нет, Мария, но мне бы этого очень хотелось. Просто представь себе эту прекрасную картину: негодяй Фернандес, летящий с нестого этажа. Вот я бы ее и написал.

- А меня бы ты нарисовал?

- Нет, Мария, ты бы не поместилась ни на одном холсте.

- Бедный мой, Антонио, бедный, несостоявшийся крупный живописец рубежа 20 – 21 веков. А я бы была твоей музой.

- Какой музой, Мария? Это я стал твоим музем, а ты – моя зена. Все!

143.

- Мария.

- Да, Антонио.

- Это возмутительно – все говорят: «Шанель, Шанель», а, по-моему, это полная ерунда.

- Ну, что ты, Антонио, это же такие восхитительные, чуть сладковатые духи.

- Не заметил я, чтобы они были сладковатые. И, кстати, «Булгари», которые ты так просила меня купить, ничуть не лучше.

- Антонио, даже странно, «Булгари» такие холодные, свежие…

- Ничего они не холодные, стояли на солнце, такие же теплые, как «Шанель». Вот «Сен Лоран» еще ничего, только в следующий раз покупай духи, а не туалетную воду, а то с этим распылителем, пока сделаешь один глоток, надо тридцать раз пшикнуть.

- Какой глоток? Ты что – пил мои духи?

- А что же с ними делать? Ты же сама сказала – «попробуй».

- Но я имела в виду «понюхай», чтобы понять, чем надушиться, когда мы пойдем в гости к этим негодяям Эрнандосам.

- Я нюхал. Вообще никакого эффекта.

- И чем мне теперь душиться? Все выпил!

- Да? Ну, иди сюда. Тьфу! Тьфу!

- Что ты делаешь, прекрати!

- Где ты еще обычно душишься, здесь? Тьфу!

- Перестань немедленно!

- Что, много? Ничего, выветрится – это я по опыту знаю.

- А почему пахнет моим кремом для рук?

- Ха-ха-ха, Мария, я же должен был чем-то закусить. И пудру не ищи – я ее вынюхал.

- Какой ужас, тебе сейчас станет плохо. Я вызову «скорую помощь».

- Да, и пусть привозят спирт, залакируем. Кстати, утром мне понадобится твоя жидкость для снятия лака – литра полтора.

144.

- Антонио, Антонио!

- Что ты кричишь, Мария?

- Тут такое… такая… тут ужас!