Страница 14

Матрена Ивановна напомнила однажды взрослому сыну, что ему полагалось бы помогать своей престарелой матери. Это напоминание Павел Иванович воспринял как оскорбление. Собралась мать провести остаток жизни в доме сына, но эта попытка привела Павла Ивановича в негодование, и он показал ей, как говорят, от ворот поворот.

В конце концов Матрена Ивановна вынуждена была, чтобы защитить свои права, обратиться к помощи закона. Народный суд решил удерживать с Павла Ивановича определенную сумму его заработка на содержание матери. Это взбесило сына окончательно.

Я получил от Павла Ивановича письмо с приложением различных документов на тридцати семи листах. Это копии его обращений и заявлений в судебные органы. И каждое заявление дышит испепеляющим гневом. Против кого же обращен этот гнев?

Прежде всего против суда. Павел Иванович с пеной у рта оспаривает законность принятого судом решения. Он утверждает, что «для судьи гражданское право не закон», что судья «попирает личные права граждан». Сын Матрены Ивановны негодует по поводу того, что народный судья в письме к нему «пытается читать нравоучения», не «подумав о том, — высокомерно добавляет Павел Иванович, — что я, возможно, а это точно, морально выше его».

Но Павел Иванович усматривает серьезные изъяны не только в моральных качествах судьи. Он бросает тень и на моральный облик родной матери. Он бранит ее за то, что она обратилась в суд, проявив этим «старческое непонимание» и «аполитичность». Он вообще считает, что покинутая родным сыном мать должна чувствовать себя превосходно. «Наша мать Матрена Ивановна, — прямо заявляет Павел Иванович, — не является такой несчастной, как это представилось суду». Забыв обо всем, что сделала для него мать, каких забот и трудов стоило ей вырастить сына, Павел Иванович кощунственно заявляет, будто его мать вообще «не уважает трудиться».

Однако здравый смысл все же подсказывает Павлу Ивановичу, что правда на стороне советского суда и на стороне матери, что ему не отвертеться от выплаты ей пособия. И тогда он пускается в сутяжничество. Бескорыстная и самоотверженная любовь вскормившей и вспоившей его матери забыта. Павел Иванович всячески изворачивается, чтобы урвать копейку из полагающегося матери пособия, чтобы не переплатить ей лишнего. Он грозно вопрошает: разве не видит суд, что мать «хочет есть пять кусков, а нам с нашими детьми оставляет по одному»?

Письма и заявления Павла Ивановича полны различного рода цифровых выкладок. Чтобы убедить судей в том, что мать буквально раздела его догола, Павел Иванович приводит следующий расчет:

«Моя зарплата — 187 рублей.

Оплата квартиры, коммунальных услуг — 20 рублей.

Прочие расходы — 3 рубля.

Расходы на одежду, обувь — 55 рублей.

Матери — 25 рублей».

Остается на питание каждого из членов моей семьи 84: 4 = 21 рубль.

Составив этот расчет, сын пришел к тому непреложному выводу, что мать будет получать с него на 4 рубля больше той суммы, которая расходуется ежемесячно на питание каждого члена его, Павла Ивановича, семьи. «Как же суд может допустить это? — гневно вопрошает он. — Где же логика правосудия?»

Такова вкратце история отношений Павла Ивановича и Матрены Ивановны, испорченных обстоятельствами материального, денежного характера. Читатель видит, почему эти обстоятельства не нарушали семейного мира и согласия в столь неотдаленные времена и почему их антагонистические свойства проявились с такой силой теперь.

Столкнулись два диаметрально противоположных явления: любовь матери и холодный расчет сына-эгоиста. Свои сыновние чувства Павел Иванович хочет измерить количеством рублей, которые получит с него мать.

И если уж, дескать, судить по справедливости, то это количество должно постепенно уменьшаться. Ведь, по разумению Павла Ивановича, неумолимое время амортизирует все на свете, в том числе и чувство привязанности сына к своим родителям.

Но если Павел Иванович рассуждает так, то он рискует оказаться полным банкротом. Ведь и в его семье тоже растут дети…

Исповедь Полкана

Да, пришло наконец время сознаваться: это кошмарное преступление совершил я. Теперь, когда минуло столько мучительных дней, недель и месяцев, мне стало особенно ясно, что в происшедшей печальной истории повинен только я и никто другой. И чтобы вы поверили в искренность моего раскаяния, расскажу по порядку, как постепенно слабела моя воля к запирательству и зрела решимость встать на честный путь правды.