Страница 20

– Мне нравится мучить женщин.

– ^ Знаете, это старо, это не годится для романа.

Свистонов, опустив книжку, играл карандашиком, прикрепленным серебряной цепочкой к карману.

– Попробуем иначе подойти к вам,- сказал он.- Вы – тихий, незатейливый человек, любящий мелочи жизни. Вас не влекут мировые вопросы, потому что вы знаете, что с ними вам не справиться. В вас не творческое, а бабье любопытство. Вы слушали философию из любопытства и ботанику изучали из любопытства…

– Да знаете ли, я и в университет поступил, чтобы его охаять. Без всякой веры философию изучил и докторский диплом получил, чтобы над ней посмеяться.

– В вас есть нечто не от мира сего,- пошутил Свистонов.

– Жизнь моя пропадает, художественно построенная жизнь! – горестно воскликнул Психачев.- Сам я не могу написать о себе. Если б мог, к вам бы не обратился.

– Все это романтика,- сказал Свистонов, пряча карандаш.- Поинтереснее расскажите.

– Какого же тут черта романтика,- стал брызгаться слюной Психачев, приблизив свое лицо к лицу Свистонова.- Человек всю свою жизнь прожил с желанием в,се охаять и не может, ненавидит всех людей и опозорить их не может! Видит, что все его презирают, а их на чистую воду вывести не может. Если бы я имел ваш талант, да я бы их всех под ноготь, под ноготь! Поймите, это трагедия! – Это происшествие, уважаемый Владимир Евгеньевич, а не трагедия.

Раздалось: Не счесть алмазов в каменных пещерах…

Психачев молчал, молчал и Свистонов.

Темнело.

В окнах дома, ярко освещенного, видны были силуэты, державшие друг друга в объятиях, медленно идущие.

77 – Неужели я, по вашему мнению, не интереснее этих людей? – прервал молчание собеседник Свистонова.

– Это всё пустяки. Все люди для меня интересны по-своему.

– Я не об этом вас спрашиваю, не для вас, а вообще.

На крыльце, а затем в саду показалась Зоя Федоровна. Свистонов, заметив приближавшуюся белую фигуру, быстро проговорил: – Дайте ваш адрес.- И в темноте записал.

– Что же вы здесь стоите? – появилась Зоя Федоровна перед умолкшими.- Вы ведь танцуете? – обратилась она к Психачеву.

Психачев поклонился.

– Танцую, танцую, Зоя Федоровна.

Входя в дом, они столкнулись в дверях с Наденькой и ритмически двигавшимся за ней под музыку Куку.

– Куда вы? – Натанцевались. Идем в сад освежиться,- задыхаясь, ответила Наденька.

– Ладно, только смотрите, скорей возвращайтесь.

Наденька и Куку сели на скамейку.

– Луна,- сказал Куку,- это романтика. Но в наш трезвый век нам не нужна романтика… И однако, Наденька, уж такова подлость человеческой натуры, луна на меня действует. Вспоминаешь, вспоминаешь, вспоминаешь.

Он отодвинул ветку и продолжал: – Разные легенды, предания старины глубокой.

Мне хочется сейчас говорить под музыку, Наденька, о гибельных двойниках, о злых рыцарях, о прекрасной горожанке! Хотел бы я жить в те времена отдаленные.

Вижу я себя в готическом замке, в ночной классический час…

Поясняющим шепотом: – Полночь. И своего двойника. Он высок, пепельнобледен и манит меня за собой. Сам опускается мост, цепями гремя. Выходим мы в черное поле, и там мой двойник бросает мне перчатку и мы деремся, и мучаюсь я, ведь в замке высоком моем осталась жена молодая моя на одиноком покинутом ложе. Это вы, Наденька! – Это чудесный фильм,- ответила Наденька.- Как жалко, что музыка смолкла! 78 – Ах, Наденька, Наденька,- произнес Куку,- будьте воском в моих руках. Какого я из вас создам человека!… Мы будем жить тихо-тихо; хотя нет, мы будем путешествовать. Мы посетим достопримечательные страны, увидим памятники, пожалуй, и я прославлюсь, вот только ленив я ужасно…

– Я не брошу кинематографа,- покачала головой Наденька.

– Неужели и для меня не бросите? – стараясь говорить шутливо, спросил Куку.

– Смотрите, там Паша.

Действительно, Паша стоял на освещенном крыльце и искал глазами Наденьку в темноте сада.

Куку и Наденька замерли.