Страница 34

Как дети хмурые страданья, толпой теснилися воспоминанья в мозгах настойчивых животных.

Казалось – прорван мир двойной и за обломком тканей плотных простор открылся голубой.

«Вижу я погост унылый,- сказал бык, сияя взором,- там на дне сырой могилы кто-то спит за косогором.

Кто он жалкий, весь в коростах, полусъеденный, забытый, житель бедного погоста, грязным венчиком покрытый? Вкруг него томятся ночи, руки бледные закинув, вкруг нею цветы бормочут в погребальных паутинах.

Вкруг него, невидны людям, но нетленны как дубы, 140 141 возвышаются умные свидетели его жизни Доски Судьбы ' И все читают стройными глазами домыслы странного трупа, и мир животный с небесами тут примирен прекрасно-глупо.

И сотни, сотни лет пройдут, и внуки наши будут хилы, но и они покой найдут на берегах такой могилы Так человек, отпав от века, зарытый в новгородский ил, прекрасный образ человека в душе природы заронил!» Не в силах верить, все молчали, конь грезил, выпятив губу, и ночь плясала, как вначале, шутихой с крыши на трубу, и вдруг упала. Грянул свет, и шар поднялся величавый, и птицы пели над дубравой – ночных свидетели бесед.

3. ИЗГНАННИК Птицы пели над дубравой – ночных свидетели бесед,- и Водолей сиял, на травы лия первоначальный свет, и над высокою деревней, еще превратна и темна, окружена сияньем древним, вставала русская луна.

Изба стояла словно крепость внутри разрушенной природы, открыв хозяину нелепость труда, колхоза и свободы.

' «Д о с к и С у д ь б ы» – произведение В Хлебникова Могила поэта в Новгородской губернии (Примеч автора) В 60 х годах прах Хлебникова перенесен на Новодевичье кладбище в Москве.- Сост 142 Кулак был слеп как феодал, избу владеньем называл, говорил: «Это моя изба», или: «Это моя новая амбарушка», а сам, пожалуй, ночь не спал, но только псов ворчанье слушал.

Монеты с головами королей храня в тяжелых сундуках, он был изгнанник средь людей, и рядом с ним гнездился страх.

И рядом с ним гнездились боги в своих задумчивых божницах; лохматы, немощны, двуноги, в коронах, латах, власяницах, с большими необыкновенными бородами они глядели из-за стекол, а там кулак, крестясь руками, поклоны медленные кокал.

Кулак моленью предается, пес лает, Парка сторожит, а время кое-как несется и вниз по берегу бежит.

Природа жалкий сок пускает^ растенья полны тишиной, лениво злак произрастает – короткий, немощный, слепой.

Земля, нуждаясь в крепкой соли, кричит ему: «Кулак, доколе?» Но чем земля ни угрожай – кулак загубит урожай.

Ему приятно истребленье того, что будущего знаки.

Итак, предавшись утомленью, едва стоят, скучая, злаки.

Кулак – владыка батраков – сидел, богатством возвеличен, и мир его, эгоцентричен, был выше многих облаков! А ночь, руками шевеля, как ведьма, бегает по крыше, 143 то ветер пустит на поля, то притаится и не дышит, то, ставню выдернув из окон, кричит: «Вставай, проклятый ворон, идет над миром ураган, держи его, хватай руками, расставляй проволочные загражденья, иначе вместе с сундуками умрешь и будешь без движенья! Сквозь битвы, громы и труды я вижу ток большой воды – Днепр виден мне, в бетон зашитый, огнями залитый Кавказ, железный конь привозит жито, чугунный вол привозит квас.

Рычаг плугов и копья борон вздымают почву сотен лет, и ты пред нею, старый ворон, отныне призван на ответ!» Кулак ревет, на лавке сидя, скребет ногтями толстый бок, и лает пес, беду предвидя, перед толпою многих ног И слышен голос был солдата, и скрип дверей, и через час одна фигура, виновата, уже отъехала от нас.

Изгнанник мира и скупец сидел и слушал бубенец, с избою мысленно прощался, как пьяный на возу качался.

И ночь – строительница дня – уже решительно и смело как ведьма с крыши полетела, телегу в пропасть наклоня.

4. БИТВА С ПРЕДКАМИ Ночь гремела в бочки, в банки, в дупла сосен, в дудки бури, ночь под маской истуканки выжгла ляписом лазури, 144 ночь гремела самодуркой, все к чертям летело, к черту, волк, ударен штукатуркой, несся плача, пряча морду.

Вепрь, муха, все собранье птиц повыдернуто с сосен, «Ах,- кричало,- наказанье, этот ветер нам несносен!» В это время, грустно воя, шел медведь, слезой накапав, он лицо свое больное нес на вытянутых лапах.

«Ночь! – кричал.- Иди ты к шуту, отвяжись, Веельзевулша!» Ночь кричала: «Буду! Буду!» Ну, и ветер тоже дул же – так, скажу, проклятый ветер дул, как будто рвался порох! Вот каков был русский север, где деревья без подпорок.

Солдат Слышу бури страшный шум, слышу ветра дикий вой, но привычный знает ум: тут не черт, не домовой, тут не демон, не русалка, не бирюк, не лешачиха, но простых деревьев свалка.