Страница 26

В фильме Сергея Эйзенштейна «Октябрь» (1927) есть кадр: матрос, изумленный открывшимся ему зрелищем унитаза в покоях императрицы. В былые времена его гневная реакция (матрос крушил прикладом все вокруг, включая упомянутое сооружение) казалась нам выражением восстановленной социальной справедливости. Ну и монтажное мастерство режиссера убеждало в том же. Сегодня о тех же кадрах думаешь иначе. Ну да, вкусы государыни вполне пошлейшие, но унитаз-то при чем?! Он ведь тоже мог послужить победившему пролетариату. Жалко матроса, не знающего ничего, кроме слепой ненависти ко всему, чего был лишен, о чем не имел представления.

Казалось бы, отправление нужды, большой или малой, дело, с одной стороны, сугубо личное, интимное, а с другой — простецкое, вне категорий «за» и «против». Ан, нет (как тут опять же не применить теорию Маркса!), классовые отношения вторгаются и в эту сокровенную область, не оставляя возможности естеству быть просто естеством.

В недавние времена популярен был такой житейский вопросик: «Против кого дружить будем?» Можно бы и расширить сферу вопрошания: «Против кого писаем? Против кого какаем?»

Помните «Путешествия Гулливера»? Сколько бед навлек на героя его, в сущности, благородный поступок! Струей своей мочи (благо накануне хорошо было выпито лилипутского вина) он погасил пожар в королевском дворце и спас от разрушения «величественное здание, создававшееся трудом нескольких поколений». Так нет же, императрица несказанно возмутилась, решив что Человек-Гора мочился исключительно против нее, и интригами добилась обвинительного приговора, по которому Гулливера должны были лишить зрения, а посему он благоразумно предпочел бежать с острова.

Ну, скажет читатель, это ж фантазия г-на Свифта! Да, конечно, фантазия. Но ведь и фантазии тоже происходят из самой жизни. Обратимся к событиям подлинным.

Правящие классы давно заметили в классах угнетенных мстительное желание придать обыденному мочеиспусканию или калоизвержению политическую окраску и предприняли на сей счет меры превентивные. Скажем, в Древнем Риме многие носили на пальце перстни с изображением светлого императорского лика, свидетельствуя тем самым свою лояльность. Так вот, помочиться, имея на пальце такой перстень или держа в руках монету с отчеканенным высочайшим профилем, почиталось тягчайшим преступлением. Однажды чуть было не провинился в том сам великий Сенека, мудрец, драматург, воспитатель Нерона, но, к счастью, проворный слуга успел сдернуть кольцо с пальца хозяина ещё до того, как тот начал пускать струю. Присутствовавшему на вечеринке шпиону, уже изготовившемуся строчить донос, пришлось спрятать стило. Впрочем, воспитанничек все равно до Сенеки добрался, даровав ему, однако, честь самому покончить с собой.

Когда-то мне пересказали сюжет, дошедший от великого Михаила Чиаурели, придворного песнопевца деяний Великого Вождя в «важнейшем из искусств», создателя «Клятвы», «Падения Берлина», «Незабываемого 1919». Он это видел своими глазами: на письменном столе у Сталина стоял череп Гитлера, в который вождь народов любил выколачивать трубку. Тогда я это воспринял как легенду, психологически точную, но как бы и не очень подтвержденную: а было ли вообще тело Гитлера найдено? Теперь уже документы обнародованы: было найдено. Было захоронено, а в начале 70-х по решению Политбюро из земли выкопано, сожжено и развеяно по ветру. Осуществлялось все это по инициативе и под непосредственным руководством председателя КГБ Андропова. Не буду вдаваться в мотивы, они могли быть всякими, но, в любом случае, наши с самого начала точно знали, что труп Гитлера обнаружен, но зачем-то темнили. Зачем? Не затем ли, чтоб сделать любимому вождю и другу бесценный подарок?

Традиция, в общем, восходящая к далекой древности, не обошедшая стороной и нашу сортирную тему. Матушка-императрица Екатерина II повелела сделать себе стульчак из трона королей Польши, её волею переставшей существовать на карте Европы. На том троне-стульчаке и умерла, что точный на детали Александр Сергеевич не преминул отразить в поэтических строках:

Судно — оно то самое: польский трон с дырой в сиденье.

Век ХХ, увы, не улучшил нравы, особенно политические. Писатель Алесь Адамович на одном из кинематографических пленумов рассказал случившуюся где-то в конце 40-х историю о белорусском мальчике, который, не имея в виду ничего худого, пускал на белый снег струйку и выписал ею слово «Сталин». Мальчика расстреляли.