Страница 33

Это пускай интеллигенты типа привыкшего к высокой музыкальной классике и консерваторской публике Николая Петрова возмущаются телепередачами, где «вокруг унитаза пляшут непонятного пола существа». Чего тушеваться! Пипл хавает. Для рейтинга такие передачи — самый кайф.

А вот и свежий пример: на «Русском Радио» появилась программа «Золотой унитаз»; первый выпуск вышел в октябре 2000-го, ведущий — Андрей Чижов. Это, так сказать, антихит-парад. Программа составляется по откликам радиослушателей из песен, вызвавших их возмущение. Так что не теряйте надежды. Может, и вы сподобитесь оказаться героем «Золотого унитаза» или какого-то другого не менее престижного (золотой ведь!) конкурса. А если уж вы прорвались в заветные кущи ТВ или радио, то можете и попользоваться апробированным рецептом восхождения к славе, успеху, бабкам.

Эх, кино, ах, кино…

Посвятим эту главу взаимосвязи сортира с искусством. Более всего, конечно, — с кинематографом. Не потому, что кино — важнейшее из искусств (это уже в прошлом), а унитаз — важнейшее из удобств (это и в настоящем, и в будущем). Просто так уж сложилась биография автора.

Поправка к истории отечественного кинематографа.

Известно, что первые съемки Льва Николаевича Толстого произвел шустрый петербургский кинопредприниматель Алексей Дранков (он же потом вошел в историю как создатель первой отечественной игровой ленты «Стенька Разин, или Понизовая вольница»), что Лев Николаевич сниматься не хотел, и Дранков снимал его тайно. Как? Ну, видимо, прячась в саду за деревьями. Так объясняли нам вгиковские педагоги.

Витя Листов со слов старейшего оператора Лемберга, памятного тем, что снимал Ленина, дополнил отечественную киноисторию необходимыми коррективами.

Так вот, как-то Дранков, мучимый безденежьем и неудачами в делах, призадумался, на чем бы таком заработать. И тут его осенило: ведь 1908 год! Грядет восьмидесятилетие Льва Николаевича Толстого!

Схватив кинокамеру, французское изобретение, Дранков помчался в Ясную Поляну и, естественно, направился прямиком к Софье Андреевне за разрешением запечатлеть для кинематографических живых картин её великого супруга.

— Ни о каких съемках не может быть и речи, — ответила Софья Андреевна и попросила нахрапистого гостя покинуть яснополянские пределы.

Другой бы в подобном случае именно так и поступил бы: ну не вышло, что уж тут поделаешь! Но Дранков был иной закваски. Он вышел в парк и, произведя быструю рекогносцировку, отметил глазом дощатый скворечник сортира, куда и засел вместе с камерой.

Ждать пришлось несколько часов кряду. Но сидел Дранков не напрасно. Толстой, наконец, появился и направился по тропинке прямиком к невидимому Дранкову. Тот тут же начал вертеть рукоятку камеры. Толстой дошел до будки, попробовал рукой дверцу — не открылась. Не став ждать, Толстой повернулся и пошел назад. Тут Дранков снова закрутил рукоятку и теперь уже со спины снял классика, удаляющегося от камеры.

Помчавшись в Москву, дабы не тратиться на путь до Питера, Дранков проявил пленку, напечатал копию и буквально через день вновь предстал перед Софьей Андреевной.

— Молодой человек, я же сказала вам, что ни о каких съемках не может быть и речи!

— Мадам! Я приехал не снимать Толстого. Я приехал показать вам Толстого.