Страница 26

— Я подумаю над твоими предложениями, Лука, — сказала я, когда карета, скрипнув полозьями, замерла у крыльца «Дубов». — Но имей в виду: если Лихо предложит что-то более интересное, я выберу его предложение!

— Не «его», — ответило Лихо.

— Что? – с непривычки я аж вздрогнула.

— «Её», раз уж вы обо мне, — пояснило Лихо.

— Я думала ты – «оно», — несколько извиняющимся тоном пояснила я.

— Давай еще извинись перед этой тварью, — осклабился Лука,

поправляя воротник шинели Алексея. В облике следователя он стал болезненно щепетилен к деталям — то пуговицу перешьет, то сапоги заставит денщика начистить до зеркального блеска. Кажется, плотская жизнь начинала ему нравиться куда больше, чем он готов был признать.

— А с этим я сама как-нибудь разберусь! — парировала я.

— Да-да, разберись. И, заодно разберись с тем, что тащишь сейчас в свой дом. Лихо! Это не котенок, и даже не гончая, которая погрызет диваны. Это тварь, которая грызет удачу, радость и здоровье. Чем ты ее кормить будешь? Печенкой говяжьей? Твоя ей куда больше нравится! — Лука вышел следом за мной, и, похоже, не собирался отпускать меня домой одну.

— Степанида меня замучила репутацией, ты – ужасами вот этими. Хватит с меня! — я уже сделала шаг к двери, но Лука поймал меня за руку.

— Репутация — это платье, которое всегда можно перекроить, Анна. А вот здоровье и жизнь ваша, человеческая – весьма ненадежные вещи, если в доме селится Лихо! Если планируешь держать её на коротком поводке, надо заключить сделку!

— О! У тебя открылась чакра со знаниями? До этого ты только и мог, что просить пожрать и выпить. Откуда знания прибавились? — хихикнула я.

— Смейся, смейся, Аннушка, а потом не плачь! — обиженный демон поплелся к карете. — Я чувствую, вечер будет длинным, а мой «сосуд» уже мечтает о горизонтальном положении.

Решив не отвечать, я не стала его держать. Он сел в карету, и она тронулась. Пусть подумает!

В окнах «Дубов» уже горел теплый, маслянистый свет. Дома меня ждал покой — или я так думала, пока не открыла тяжелую дубовую дверь. В холле пахло не только привычным воском и жареным луком, но и чем-то еще…

Из гостиной доносились голоса, и это не был обычный вечерний шум.

— Степанида, это просто возмутительно! — голос Катерины звенел от негодования. — Она замерзла, она ребенок! Какая разница, кто она и откуда? Принеси чаю и тех кренделей, что пекли утром. Ты ведешь себя как старая ханжа!

— Не положено, Катерина, — басовито и упрямо гудела в ответ Степанида. — И нечего мне тут указывать. Сидит, бельмы свои вытаращила, а сама будто насквозь видит. Ишь, уставилась в пустоту! Вшей поди на ней – не перечесть! Анна Львовна в прошлый раз ей и платья, и еще какую одёжу подарила, а она снова в рвани! Не по себе мне от таких гостей, не по-людски это. Да еще и глазья её! Глядит — и ровно в душу лезет, хоть и слепая. Чур меня, чур!

Я скинула шубу и быстрым шагом вошла в гостиную. На самом краю бархатного дивана, словно боясь его испачкать, сидела маленькая хрупкая фигурка. Варенька. Моя Сирин. Облик её был неизменным: серое, ладно сшитое, но поношенное платьице, худенькие плечи и лицо, которое могло бы принадлежать фарфоровой кукле, если бы куклам было дано знать все горести этого мира. Она сидела идеально ровно. Её голова была чуть склонена набок, а пустые, молочно-белые глаза были устремлены в сторону окна, хотя видела она ими отнюдь не заснеженный сад. Варенька «посмотрела» в мою сторону. Удивительно, как точно она всегда определяла мое местоположение.

— Степанида, накрывай на стол. Живо, — отсекла я все споры, едва переступив порог. — И чтобы крендели были теплыми. Катя, помоги ей с тяжелым подносом, а я займусь гостьей.

Степанида поджала губы, что-то проворчала про «чертовщину в доме» и удалилась, тяжело топая. Катя бросила на меня вопросительный взгляд, но, увидев мое серьезное лицо, послушно вышла вслед за кухаркой.