Страница 43

— Ты чего здесь сидишь? — спросил зверек.

— Я внизу укрывала… там бабушкины фотографии… и еще братик у меня… он выводит гиацинты… я прятала, чтобы луковицы не попортились… А потом вылезла, а их всех уже увезли…

— Как же они тебя бросили? — нахмурился зверек.

— Они не бросили, они знают, что я взрослая, сама справлюсь. А у мамы с бабушкой пять зверюшат на руках, у нас семейный детский дом.

— И что бы ты делала, если бы я не приехал?

— Не знаю. Может, до утра бы сидела, может, поплыла бы. Господь бы надоумил. А так, видишь, я просила — Он мне тебя послал. — Зверюша сгорбилась на лавочке и замолчала.

Зверьку стало так жалко ее, что он снял с себя плащ-палатку и отдал зверюше, отчего ему сразу стало холодно, мокро и неуютно.

— Как тебя зовут-то? — спросил зверек, но зверюша не ответила: она спала, завернувшись в плащ-палатку и обняв мешок.

— Есть кто живой? — покричал зверек для порядку, но вокруг уже никого не было.

Он отцепил от ближайшего дерева запутавшийся в нем мешок, бросил его в лодку и взялся за весла. Тучи висели низко, хлестал косой дождь, смеркалось — то есть темнело быстро и основательно, потому что в пасмурную погоду мрак наступает моментально.

Не успел зверек подумать, что надо срочно возвращаться домой, как его лодку подняло на волне, бросило вперед и ушибло о торчащий из воды чердак. Зверек выпустил из лапы весло, выскочившее от удара из уключины, и оно сразу ушло под воду. Лодку стремительно понесло.

Зверек не мог знать, что как раз к этому времени вода проточила льдину, лежащую в основании затора, другие заторопились к выходу, как публика, в панике бегущая из горящего театра. Подмокшие, подточенные, льдины ломались друг о друга, а на них уже напирала и хлестала сквозь них злая, не желающая ждать река.

Лодку несло неизвестно куда, и зверек едва успевал удерживать ее, чтобы она не перевернулась. На лавке спала зверюша. Полночи лодку мотало, зверек едва не потерял второе весло и так устал, что как только вода успокоилась, стала широкой и медленной, зверек сполз в глубокий сон.

Утром его разбудила зверюша, еще не вполне просохшая, но уже причесавшая лапой усы, теплая и почти пушистая. Плащ-палатка почему-то укрывала зверька. Солнце не только сияло, но и жарило вовсю. Вокруг, покуда хватало глаза, была синяя, спокойная, бескрайняя вода.

Два дня зверька и зверюшу носило по воде. Они почти доели запасы еды из зверюшина мешка (он оказался так хорошо упакован, что внутри него почти ничего не вымокло), почти допили воду из ее бутылочки и глубоко задумались. Вода за бортом была соленой, что означало море. Зверюша сложила лапы, устремила глаза в небо, и зверек понял, что она зверюшествует. Это его очень рассердило.

— Вот и делай добрые дела, — раздраженно пробормотал он, обращаясь неизвестно к кому. — Так и подохнешь среди океана.

— Земля, — неожиданно сказала зверюша, которую, между прочим, звали Илькой, как выяснилось на второй день.

Илька очень обрадовалась земле: она чувствовала себя такой виноватой перед зверьком, что вела себя тише воды и ниже травы, старалась всячески угождать своему спасителю, пока не кончилась еда и вода, и теперь снова чувствовала себя виноватой.

Не на горизонте — нет, гораздо ближе горизонта среди сверкающей синевы виднелось что-то коричневое, дымчатое, шоколадное. Зверек работал веслом, зверюша лапой, потом они оторвали доску от лавочки посреди лодки, и зверюша гребла веслом, а зверек доской, и к вечеру они наконец подгребли к острову, ибо это был остров, и притом необитаемый.

Следующие два дня зверек отсыпался и зверьковствовал, периодически уныло откликаясь на просьбы зверюши: сломай мне вот этот сук! принеси вон тот камень! заточи вот эту проволочку!