Страница 4

«Завивается, нет?» — подумал, гася папиросу, заведующий отделом Матвей Матвеевич.

Впрочем, улыбка вошедшего заведующему понравилась. Она была проницательная и в то же время как бы немного извиняющаяся. По сути дела, улыбка гения.

— Заходите, дорогой мой, садитесь, — сказал Матвей Матвеевич, — и доложите нам честно, что с вами стряслось?

Надо сказать, что в редакции «Время и пламя» с некоторых пор утвердился игривый тон в разговоре с посетителями. Очевидно, это была реакция на царившее здесь еще совсем недавно казенно-бюрократическое: «А вы по какому вопросу?»

— Да вот, стихи — улыбнулся вошедший.

— Это очень кстати, дорогой! — продолжал разыгрывать петрушку заведующий. — Очень и очень! О чем стихи?

— О любви.

— Отлично! Вытаскивайте свои стихи из широких штанин, как сказал Владимир Владимирович, и читайте. Вас выслушают внимательно и с интересом.

Поэт развернул рукопись и стал читать.

Заведующий отделом выслушал стихотворение до конца и не скрыл приятного удивления.

— Слушай, сказал он, — здесь что-то есть. Что-то несомненно есть. Кстати, как тебя, ну имя-отчество?

— Пушкин, — ответил посетитель. — Александр Сергеевич.

— Отлично, Саша, молодец. Не обижаешься, что я тебя так без обиняков? Я ведь старый уже газетный волк. А тебе сколько трахнуло?

— Двадцать шесть.

— О! Не участвовал в семинаре молодых?

— Нет, — сказал Пушкин.

— Жаль, покачал головой заведующий. — Такие семинары дают пользу, дают… Ну ладно, давай-ка сюда свою рукопись-ногопись.

Александр Сергеевич подал исписанный гусиным пером листок.

— У тебя и почерк! — сказал Матвей Матвеевич. — Перепечатать не мог?

— Не мог, — ответил поэт и стал теребить бакенбарду.

— Ну-с, так значит: «Я помню чудное мгновенье…» Помнишь чудное мгновенье. Мгновенье чудное… Ты убежден, Александр Сергеевич, что «чудное» — это то самое, единственное, заповедное, как сказал однажды в «Литературной газете» Евгений Шатько, слово? Чуд-но-е? Чуд? Но? Е?.. Не кажется ли тебе, что тут есть какой-то налет сентиментальности, слащавости? Что-то от «Бедной Лизы», так сказать? Не говоря уже о полной сдаче материалистических позиций нашим заклятым противникам: чудное, чудо, волшебство, мистика и всякое прочее гадание на кофейной гуще… Так, а если не чудное, то какое? Дивное? Еще хуже. Прекрасное? Совершенное? Лучшее? Эффективное? Качественное мгновение? Гм… Слушай, а вот «мгновенье» — это уж точно ни к чему. Вторичность явная!

Газетный волк закрыл глаза и запел:

«Свистят они как пули у виска, мгновения, мгновения, мгновения!..»

Получалось у него совсем неплохо. Композитор Микаэл Таривердиев вполне мог быть удовлетворен таким пением.

Пушкин снова улыбнулся.

— Ну вот, — сказал заведующий, — сам чувствуешь. Подумай, брат, подумай над первой строчкой. Надо что-нибудь попроще: «Я помню этот день весенний…» Или осенний? Когда у тебя дело-то было, Саша, с этой самой Керн? «Я помню этот день ненастный…» Пускай себе дождик идет. Ты, кстати, не слышал, что там на сегодня бюро погоды передавало?

— Нет, — сказал Александр Сергеевич.

— Теперь: «Передо мной явилась ты…» Все хорошо, дружище, все — о, кей! Только вот: «явилась». Ну как это тебя угораздило! Возьми любую газету: «Соревнование является…», «Посевная кампания является…», «Такие явления являются…» и так далее. Скажу тебе, брат Пушкин, у нас в редакции, как только это слово употребишь, так сразу с тебя двадцать копеек в общественную кассу за канцелярский язык. А ты — в стихе! Речи нет — искорени, вычеркни, выбрось, уничтожь! «Я помню этот день ненастный, когда тебя я увидал…» Что-то в этом роде.

Александр Сергеевич кашлянул в кулак.