Страница 44

— Исход борьбы решает судейская коллегия, а не публика. Встреча закончилась вничью.

Никодим потерял всякий контроль над собой и рявкнул на весь цирк:

— Г…о!

Эффект был колоссальный. С верхнего яруса обрушился ураган аплодисментов, захохотали, заорали, повторяя только что пущенное Дызмой слово.

— Выйдем из этого балагана, — заявил Никодим, — не то меня удар хватит.

Выходили смеясь.

— Ну, теперь ты будешь по-настоящему популярен, — заметил Вареда.

— Что там…

— Не «что там», а точно. Завтра вся Варшава только об этом и будет говорить. Увидишь. Люди любят сильное слово…

На следующий день о происшествии не только говорили: почти все газеты с подробностями описывали скандал, некоторые поместили даже портрет героя вечера.

Никодим был зол на себя.

— Я правильно сказал. Чего же они считают меня хамом?

— Ничего особенного, пустяки, — утешал его Кшепицкий.

— Вывели из себя, сволочи.

ГЛАВА 13

Крохмальная улица в эту пору всегда пустынна. И неудивительно: уже за полночь, а здешние жители встают в шесть утра, чтобы идти на работу. В тусклом свете газовых фонарей спят кирпичные дома. Изредка доносятся торопливые шаги запоздалого пешехода.

Под одной из арок молча ждут, прислонясь к стене, трое мужчин. Можно подумать, что они уснули, но нет — время от времени вспыхивают огоньки трех папирос.

Со стороны Желязной улицы слышатся чьи-то тяжелые шаги. Один из ожидающих приседает на корточки, вытягивает шею, отползает назад и шепчет:

— Он.

Шаги все ближе, и через минуту люди под аркой видят приземистого толстяка в черном осеннем пальто.

Почувствовав, что кто-то идет за ним следом, прохожий оглянулся.

— Нет ли у вас спичек? — спрашивает у него худощавый блондин.

— Есть, — отвечает тот, останавливается и начинает рыться в карманах.

— Ваша фамилия Бочек? — спрашивает вдруг блондин.

Толстяк удивленно на него смотрит.

— Откуда вы знаете?

— Откуда? Оттуда, сволочь, что ты язык на привязи не держишь.

— Почему?..

Кончить он не успел. Удар тяжелого кулака разбил ему нос и верхнюю губу; в тот же миг кто-то треснул его по затылку, кто-то изо всей силы пнул в живот.

— Господи боже мой! — вскрикнул толстяк и покатился в канаву. В голове у него зашумело, во рту появился соленый вкус крови.

Нападавшие, однако, не сочли, что работа кончена. Один из них наклонился над лежащим и принялся бить его кулаками в живот и в грудь, а другой перепрыгнул с тротуара на мостовую и нанес два страшных удара каблуком в лицо.

Невыносимая боль придала сил лежащему. С невероятным при его полноте проворством он вскочил на ноги и диким голосом завопил:

— Караул! Караул!

— Заткни ему глотку! — срывающимся шепотом приказал блондин.

Его товарищ схватил лежащую на тротуаре шляпу жертвы и прижал ее к изуродованному лицу.

— Караул… Караул! — надрывался тот. Далеко на перекрестке появилась чья-то фигура.

— Тихо! Франек, кто-то идет.

— Караул! Караул!

— Ничего не поделаешь, придется его ножиком погладить.

Щелкнула пружина складного ножа, и широкое длинное лезвие бесшумно вошло в тело по рукоятку. Раз, другой, третий…

— Готово.

Молодой человек вытер нож о пальто убитого. Двое других быстро обыскали карманы. Часы, паспорт, бумажник…

Мгновение спустя Крохмальная снова была безлюдна.

Небо начало светлеть, когда в улицу свернули двое полицейских на велосипедах — ночной патруль.

— Гляди-ка, — воскликнул один, — кто-то лежит!