Страница 20

Письма и открытки подписывала многозначительно: Надежда. По телефону - тоже: это Надежда. Пауза. Никаких надь и надежд петровн.

В минуты особенно горячие вскрикивала отчетливо ему в ухо: мой! муж! мой! Внушение на близком расстоянии.

А то посмотрит на него в целом и скажет: мы же с тобой так молоды! Ни хрена себе - молоды: бабе уже двадцать три!

Играла с ним как кошка с мышкой. Точней - с мышем. Игра до предпоследнего предела. Последний был всегда на замке. Это ее и сгубило. Будь она менее опытной или наоборот, более, опытной настолько, что скрывала бы свой опыт, он бы на ней и женился. Но ее игра была рассчитана на опытного мужчину. Это подтверждает тот факт, что через месяц он ее бросил. А еще через два женился на другой. Начинающей женщине. И не такой красивой. И более дурой. И провоевал с ней десять лет. А с Наденькой, то есть Надеждой был бы, наверняка, счастливей. Хотя, наверняка, тоже не больше десяти лет.

Шутка у нее была: у нас с тобой еще все спереди! Она ею все время острила. И сама же смеялась. Причем совершенно искренне.

Потом они снова встретились. Когда он уже состоял в разводе. Но не развелся. Она опять приехала поступать в институт. Сразу накинулась: а ты меня? как ты все это время?

Совсем не изменилась. Но изменился он. Поэтому она уже стала для него другой. Смешная. Старомодная. И уже неопытная.

Он стал намного опытней. И старше. Хотя ему еще было чуть больше тридцати. А ей уже хорошо за тридцать.

Ей опять что-то нагадала цыганка. Какое-то крупное счастье.

В первый же день они и дошли до предела, до которого она стратегически не допускала его раньше. Как говорят на исповедях, все произошло быстро и неожиданно, я даже ничего не почувствовала!

То, что казалось в ней смелым, теперь показалось ему робким. Консервативные ласки. Любит молча. И он чтоб немел. "Без комментариев!"

Нога все такая же. Ступня только чуть грубей.

Резкий запах духов. Это французские, говорила она. Нашего разлива, добавлял он.

И по-прежнему любит танцевать перед ним. Надев чужую шляпу.

И по-прежнему любит помучать его. Думает, что так он будет любить ее больше.

Уже и дочь ее вышла замуж. А она все никак. Хотя торопится. А когда торопишься выйти замуж, ни к чему хорошему это не приводит. Даже если выйдешь.

Последний раз встретились еще через много лет. Кода он попал в больницу. Позвонила беспричинно ему на работу из своего Мурманска. Ей и похвастались. Прилетела с апельсинами, которые у нее там в три раза дороже.

А к нему тогда никто, кроме нее, не пришел. Даже жена. Даже вторая. Сейчас бывшая. Хотя и болезнь-то у него была пустяковая, так, отдохнул две недельки.

Погуляли с ней по больничному саду, загребала все сапожком опавшие листья, и улетела назад.

Он подурнел. То есть стал глупей и старообразней. Детьми так и не обзавелся. Злой, как революционер.

У нее уже внуки. Но выглядит на пятьдесят с хвостиком. Все-таки стала его моложе. Женский ум сохраняется дольше. На бреющем как-никак полете. Мужской же резко берет вверх, а потом резко летит вниз. Все так же, как в сексе.

В этом варианте она понравилась ему больше всего. Ему показалось, что он опять ее полюбил.

Она же любила его любым.

Белый танец

Горшков давно просил Спиридонова с кем-нибудь его познакомить. Наконец Спиридонов сказал:

- Записывай.

- Симпатичная?

- Симпатичная. Костлявая только.

- Я костлявых не перевариваю, - сказал Горшков.

Но телефон записал.

- Звонить после десяти, - сказал Спиридонов.

- Утра или вечера?

- Не помню.

- А что сказать?

- Может, за тебя и все остальное сделать?

Горшков позвонил ровно в десять вечера. Трубку никто не снял. Перезвонил Спиридонову.

- Трубку никто не снимает.

- Значит, ее нет. Ты чего, будешь теперь мне о каждом своем шаге докладывать?

Горшков позвонил через час. Трубку сняли. Горшков сразу это понял.

- Зину можно?

- Можно.

Горшков подождал. Потом спросил:

- Вы что там делаете? Молчите?

- Так я ж сказала: можно.

- А вы чего - Зина?

- Зина. А вы?

- А я - от Спиридонова.