Страница 4

---------

Мы брели всю ночь лесными тропами. Мои конвоиры часто останавливались и пили самогон, а затем решали, что меня пора пускать в расход. На кой, мол, черт им обременять себя моим национально чуждым обществом? Они подыскивали подходящее место для моей могилы и заставляли меня копать ее прямо руками, но невозможности спешности этой работы ставила их в тупик, поскольку им хотелось поскорее добраться до дома. Они совещались, не отменить ли сгоряча принятое решение, я же бросал работу, устремлял взгляд к звездному небу и спрашивал у него, на каком свете я нахожусь. В результате всех этих мытарств мы прибыли всего лишь в деревню Кулички, которая как две капли воды была похожа на ту, где прошло мое детство. Но это и была самопровозглашенная столица кукусек.

В Куличках я вытерпел новые унижения. Бабы с хохотом показывали на меня пальцем, а ребятня забрасывала комочками грязи. Я чувствовал, что дело совсем худо. Возможно, моя песенка спета. Этим-то торопиться некуда, они вволю поиздеваются надо мной, а потом все-таки пустят в расход, разумеется, придав расправе надо мной вид исполнения законного приговора.

На пыльной площади перед сельским клубом меня усадили на землю, и все, кому было не лень, столпившись вокруг, демонстрировали силу и самобытность своего национального сознания, пиная меня ногами, постепенно превращая мою наличность в некий холмик пыли, грязи и всяких отбросов. Благо еще, что мне развязали руки, так что я, ужасно стыдившийся своего положения, мог закрывать ими пылающее лицо. В отупении чувств и упадке сил я чаял одного поскорее отдать Богу душу, однако этот мой мнимый героизм лишь раздражал и раззадоривал кукусек, и они выдумывали для меня все новые и новые пытки. Но когда я уже определенно стоял на краю гибели, пришло спасение, причем с самой неожиданной стороны. Вперед выступила старая женщина с серьезным и умным лицом, остановила свой разбушевавшийся народ и воскликнула, указывая на меня рукой:

- Посмотрите на него! Ведь это же вылитый Сашка Парамонов, наш национальный герой!

Не знаю, как она меня разглядела и сличила с упомянутым Парамоновым, я и сам едва ли узнал бы себя, случись мне сейчас заглянуть в зеркало. Между тем притащили сохранившиеся фотографии национального героя, чьи бренные останки давно уже покоились на местном кладбище. Выпучив глаза, эти самоопределившиеся людишки долго, с тягостной крестьянской медлительностью исследовали действительность на предмет сходства между той кучей дерьма, в которую я превратился, и запечатленным на плохонькой фотографии бравым молодцем. Что и говорить, сходство было разительным. А поскольку тот, кого они называли национальным героем, по возрасту годился мне в отцы, тут же было решено, что он-то и есть виновник моих дней.

Прежде всего с меня сняли оскорбительное прозвище "ням-ням", обозначавшее всякого, кто не принадлежал к племени кукусек. Ведь я и сам теперь стал кукуськой. Затем за дело взялись старейшие и мудрейшие люди Куличек.

Они присудили мне не казнь, не черную погибель, а жизнь по славной и ко многому обязывающей легенде. Признаюсь, я смотрел на этих важничающих старейшин как на детей малых, и все же они были из той младенческой поросли, чьими устами глаголет истина. И вот что они молвили, натужно обрисовывая биографию моего прошлого, - если можно, конечно, так выразиться. Но я предпочитаю выразиться именно так. Идеологи национально-освободительного движения вещали, поскрипывая сухими бескровными губами и морщинами выкладывая на испепеленных солнцем лицах символические узоры мудрости: проезжая как-то во хмелю через Куличи, Сашка Парамонов и не заметил, как я выпал из телеги и затерялся в капусте. А какой кукуська не считает упавшее в капусту потерянным навеки? Но я все-таки нашелся, и это свидетельствует о сверхъестественном вмешательстве, о чуде.

Получив от старейшин такую превосходную биографию, я как бы в естественном порядке получил вместе с ней и пост президента кукусек. Все правильно. Сын самого Сашки Парамонова, к тому же не потерявшийся в капусте.

Не скажу, что мне сразу понравилась моя новая роль. Но я вполне примирился с нею, когда меня женили на первой красавице Куличек Дуне Кораблевой.

А моим первым президентским указом был следующий: передвинуть границу таким образом, чтобы банька опять вошла во владения батяни Пети и мамани Кати.

Михаил Литов