Страница 7

В великом смущении перед тем, что ему предстояло совершить, Бубнов ослабел и как бы сложил с себя обязанности по охране и креплению собственного организма, и вдруг услышал тонкий, мало приятный, скорее сомнительный звук, и не сразу сообразил, что это с мелким скрипом выходят из его нацеленного в небеса зада газы, а когда все же раскрыл эту дурацкую тайну, сообразил уже и все остальное в своем невероятном, трудном и позорном положении, а именно что не решится что-либо предпринять ради спасения друга.

Бубнов не выстрелил, да, не решился, и похитители уволокли Дерюгина за угол дома, откуда скоро донесся шум заработавшего мотора. Затем все стихло. Долго и опасливо пробирался Бубнов в деревню, ковылял до ближайшего обитаемого дома. Но там он ничего не сказал о случившемся, ему вообще хотелось скрыть эту историю, в которой его роль была более чем неприглядной. В голове его, да и в сердце тоже, неумолимо и страшно росло абсолютное понимание человека, пердящего в кустах, когда на его глазах похищают лучшего друга, и он знал, что это теперь имеет непосредственное, неотвязное отношение к литературе, к той литературе, которую он, естественно, будет делать и дальше. Только все отныне будет начинаться и кончаться в тонкой струйке отвратительного звука, поднимающейся к безмятежному и равнодушному небу.

Деревенские посочувствовали Бубнову и на тракторе доставили его в дачный поселок. Писателю, певцу мужественных и гордых людей, совсем не улыбалось представать перед окружающими трусом, и он все еще надеялся обойти молчанием похищение своего друга, но когда к нему приступила с вопросами дерюгинская жена Ирина, он понял, что не сумеет солгать. И он, плача, судорожно хватая Ирину за руки, рассказал ей все как было. Так произошли самые позорные минуты в жизни Бубнова, ибо лучше все же таиться, пованивая, в кустах, чем смотреть в глаза женщины, излучающие укор и презрение.

- Черт возьми! - громко, не боясь женщины, а ненавидя ее, выкрикнул Бубнов. - Лучше бы промолчать! И зачем только я все тебе рассказал!

Ирина, не удостоив его взглядом, вышла.

Впрочем, за этими первыми минутами, начертавшими Бубнову границы его краха и позора, потянулись не менее мучительные часы, дни и даже месяцы. Ирина, не теряя надежды выведать какие-то необходимые ей подробности происшествия, приходила снова и снова, мучила Бубнова; и она, само собой, не удержалась от вопроса:

- И ты не помог ему? Ты бросил друга в беде?

Этот вопрос назревал, Бубнов и сам почти что задавал его себе. Ответ был известен. Бубнов опустил голову, как провинившийся школьник. В своей провинности уже не столько перед Дерюгиным, сколько перед его женой, то и дело грозно маячившей перед глазами, он сумасшедше слабел, готов был полюбить женщину и униженно молить ее о взаимности, однако в этой расслабленности хранил культуру и не забывал крепить организм.

Поднятая Ириной на ноги милиция нагрянула в деревню Вершки, где, по словам Бубнова, разыгралась криминальная драма, осмотрела указанный дом и допросила местных жителей. Но на след напасть не удалось. Местные жители в один голос уверяли, что ни Дерюгина, ни сколько-нибудь похожих на похитителей людей никогда в глаза не видывали. Дом же, где будто бы преступники захватили писателя, давно стоит необитаемый и не замечено, чтобы его кто-либо хоть тайно, хоть явно посещал. В общем, история, рассказанная Бубновым, выглядела довольно сомнительной в свете милицейского расследования, а значит, сомнительной выглядела и личность самого рассказчика.

Бубнов почти не вставал с кровати, так у него распухла и разболелась нога. Ирина была доброй женщиной. Она, конечно, не прощала Бубнову его отвратительный поступок, но и допустить, чтобы он одиноко подыхал в своем дачном домике, не могла. Она приносила Бубнову еду. Они почти не разговаривали, когда она приходила. Нагрянул и следователь. Он основательно допросил Бубнова, записал все его ответы насчет блужданий по лесу и происшествия на околице деревни Вершки, а потом вдруг обескуражил допрашиваемого: