Страница 5

- На вот, выпей.

Он увидел, как напряглись мускулы в горле Кафа.

- Дайте мне умереть, - скзал он.

- Ты не умрешь!

Каф произнес уверенно и отчетливо:

- Я на девть десятых мертв. Того, что от меня осталось, не хватит, чтобы выжить. ............................................................

Пес, рыцарь, змей

К ночи работники лагеря вешали на крючок строгие свои рожи и собирались келейно. Пароль был - "тук-тук! кто там?", и отзыв:"сто грамм". Собирались и судачили о трудностях. Меня, девятнадцатилетнего, отращивающего тщетно бороду и без конца курившего, поучали: "назначь ребят постарше, льготы им всякие, а они приведут младших в соответствие, и дисциплинка будет! В армии, наверное, не служил?" После выпивки купались в Ладоге, но чтоб завтра - как штык!

Утром, стало быть, как штык, мы с железными опять мордами стояли на трибуне и салютовали марширующим по пыльному плацу стаям.

А к вечеру надо было их укладыватьб. "Что ты им книжки перед сном! А они опять будут!.. Это ж не дети - бандиты! "говорил мне Слава-матрос из хозбригады по обслуживанию лагеря. Когда Слава брал увольнение, он ехал в город, а там шел в зоосад и дразнил льва солнечным зайчиком. При этом он улыбался и называл царя зверей сукой.

"Что ты им все, сука, книжки! - говорил он и мне.- Я тоже раньше думал. Ребята то, ребята се! А потом, сука, понял: надо рубить!!! (только, чтоб никто не видел). Глядико!...- Он вошел в спальную комнату. Матрос тоже считал себя воспитателем с опытом. Детки в это время носились по кроватям. Слава достал из кармана кнут. Или плеть ? И стал хлестать резвившихся. "А ну, марш на правый бок! На правый, я сказал. Отбой для них не отбой. Сказано отбиться, значит отбейся, сукинец."

Детишкам это ... нравилось. Да, нравилось. Они говорили: "А что получил по чану - лежишь, балдеешь". Я отчаивался со своим "Ребята, я вам на сон грядущий почитаю", когда видел во всем развороте всех в общем-то устраивающую армейщинку: старшие (нет, чтоб им, жлобам, ехать в стойотряд со студентами) колотили средних по возрасту, те за это ненавидели малышейц, которые ждали свой черед, когда повзрослеют.

Наконец, я, как объяснили, "своей демократией развалил отряд". Поэтому пришлось убираться восвояси. Перед отъездом зашел в свою комнату и увидел, что один из взрослых "пионеров" набивает карманы моими сигаретами. Он оглянулся. Задышал так, что живот у него вздымался над майкой, и стал объяснять что-то.

Я с шагом вперед ударил его и ощутил, сколько помню, удовольствие, от мокрого хлюпанья лица, пришмякнутого кулаком. Парень убежал с угрозой "ну, все, ну-все-е!"

Я перекинул сумку через плечо и оскорбленным пророком зашаркал по пустынной дороге. Надо признаться, у меня дрожали ногии трудно было идти медленно. Уже в электричке я подумало том, какпо-молодецки наказал вора.

Учителем в тот момент я быть не хотел.

Говорят, что случай отдельный воистину значителен, когда связан с исторической судьбой народа. Лагерь есть вся наша жизнь? Уподобление напрашивается. Но пока не соблазнюсь им.И не встану в позу обиженного толпой романтика - дескать 'I am the king of the castle ', а вы - "Жалкий род людской". Я и сейчас отчаиваюсь, когда слышу: "им(ученикам то есть) бесполезно о чем-нибудь говорить!" Нередко тут же отчаянная училка, заглатывающая обед, брякнет: "Стрелять их надо! Таких теток когда-то приходилось встречать.

Еще помню, один гражданин, выпушенный из психушки под расписку родных, провозгласил тост: "Господа, выпьем за элиту!" ... и тут я опять не сделаю обобщений, а расскажу еще одну историю.

Лет пятнадцать назад, точнее, ну в общем очень давно, я лежал под дубом. Друзья сбросили около меня рюкзаки, на спину положили гитару и ушли искать стоянку. Задремывая, я мыслил: все на свете относительно, поэтому мрачно, и человек вообще несчастен, как я под дубом, уткнувшийся клювом в корень, а глазом в дранный свой локоть. Сон давил меня, всем сердцем вминавшегося в холодную землю, оглушенного шелестом старой травы.

И тут, засыпая, я ощутил, что струны звучат на моей спине. Надо мной осоловелым, чуть не подернутым уже паутиной, затертым, как закладка меж страниц, между небом и твердью, стояли дети. Им было лет по десять. Худые, одинаковые. В бесцветных халатах с большими грязными пуговицами.