Страница 12

Больной, так же крадучись, отправился сообщать свою "секретную новость" о трех миллиардах шинелей на меху куда-то дальше, а к профессору в это время подошел, что-то прижимая к животу, другой больной:

- Я изобрел уникальный набрюшник от русского штыка. Дайте мне патент, и я обеспечу им всех солдат. Дайте же! Не скупитесь! Это уникальнейший набрюшник. Вот смотрите, смотрите же, - задрал он нательную рубашку, из-под которой торчал свежеоторванный кусок фанеры.

- Дадим вам патент. Дадим. Ступайте, - похлопал профессор сумасшедшего по плечу. Но не успел он отвязаться от "изобретателя" уникального набрюшника, как дорогу преградил больной с куском водосточной трубы.

- Я обладатель самого мощного в мире телескопа, - заговорил он, прижимая к груди колено трубы. - Вы меня узнаете?

- Да, да, узнаем, - ответил профессор.

- Тогда скажите: кто из нас мошенник: я или доктор Геббельс? Он напечатал в "Фелькишер беобахтер"... Вы читали, что он там напечатал? "Красная Москва уже видна невооруженным глазом". Вы понимаете: нево-ору-женным! А я не мог ее увидеть даже в свой телескоп. Такой мощнейший телескоп!

- Беда в том, что он у вас неисправен, - ответил профессор и указал на дверь соседней палаты. - Идите вон в ту мастерскую, там вам вставят новую линзу, и вы увидите даже столицу Кокманду.

- Простите, а что делает вот тот больной, который трясет за грудки своего соседа? - спросил Гуляйбабка.

- Это солдат, раненный под Тулой. Ищет свою голову. Идемте, а то сейчас прицепится - не отвязнет. Начнет спрашивать, где его голова.

"Гитлера бы сюда - к этим рехнувшимся, - подумал Гуляйбабка, - и чтоб этот контуженный солдат тряс за грудки не своего окопного ефрейтора, а ефрейтора из имперской канцелярии и с него требовал ту голову, которой его наделила родная мама. Но реальный фюрер был далеко, и "массажировали", трясли за грудки пока не его, а средних и мелких сошек. Что ж... в жизни это не редкость. "Сошкам" часто приходится расплачиваться за мудрость коронованных идиотов".

- Вы о чем-то задумались, молодой человек? - спросил Брехт.

- Да, профессор. Я думаю, удастся ли этому больному найти свою голову до конца войны или он и после нее будет еще долго останавливать в Германии прохожих и спрашивать: "А где моя голова, с которой меня посылали в Россию?"

- Этому не придется надоедать прохожим, - сказал грустно профессор. - У него в затылке смертельный осколок. А вот другие могут, конечно, об этом спросить. Но не будем гадать на кофейной гуще. Кофе ныне - дрянной эрзац. Пройдем лучше в ту дальнюю палату, что в конце коридора. Полагаю, вам будет небезынтересно взглянуть на одного весьма примечательного больного.

- С удовольствием, - поклонился Гуляйбабка, и они зашагали в конец коридора, где чернела дверь, обитая не то толем, не то дерматином. По пути Волович и Гуляйбабка успели обменяться впечатлениями.

- Коллекция уникальная, - сказал Волович. - Но удалось ли вам заметить: среди них нет симулянтов. Все идиоты чистейшей воды.

На эти слова Гуляйбабка ответил:

- Вы отстаете от жизни, Волович. В современных армиях за симуляцию не ставят клизмы, а ставят к стенке.

- Как бы нам не угодить к ней. У старика в глазах какая-то шельма.

- А "массаж" Хопке?

- Мог быть и маскарад.

- Волович, нас ждут.

- Где же Хопке?