Страница 20

-- Макар Федорович, к-кормилец наш.. Мы за тебя во огонь и во воду...

-- А, товарищ Столбышев, отец родной! -- стал выливать нахлынувший восторг Утюгов-старший. -- Вождь нашего района и организатор всех побед! Какая счастливая звезда привела вас к нам?! -- Утюгов качнулся, придал своему телу уклон в нужном направлении и, борясь с незыблемым законом земного притяжения, прошел несколько шагов, отделявших его от начальства.

-- Многие лета!.. -- неожиданно дьяконским басом запел он, обнял Столбышева за плечи и пустил слезу умиления.

Остальные Утюговы, за исключением заснувшего на полу дяди, дружно подхватили "многие лета", а еще через минуту песня перенеслась за стены правления, потом дальше до самого края деревни Везде, где находились члены семейства Утюговых, везде, где в этот момент они сосредоточенно воровали, обвешивали, обсчитывали, они на минуту бросили свое занятие и, став по команде "смирно", подхватили заздравную: "Многие лета! Многие лета!.."

-- Ну, быть беде, -- с тоской и суеверным страхом шептались рядовые колхозники.

Столбышев, слегка побледневший и взволнованный, с чисто коммунистическою скромностью прослушал до конца заздравную и затем крепко пожал руку Утюгову-старшему:

-- Спасибо за прием!..

-- Налейте дорогому отцу нашему встречный кубок!

Столбышев выпил до краев налитый чайный стакан и закусил соленым огурцом, с поклоном поднесенным ему отдаленной ветвью геральдического дерева. Его мигом подхватили под руки и бережно, как архиерея, повели к столу. Там он выпил еще один стакан и опять закусил соленым огурцом.

-- То-о не ветер ве-етер ве-е-етку клонит... -- сразу же откликнулись песней Утюговы.

Столбышев выпил и, пережевывая огурец, задумчиво подпер голову кулаком.

-- Не тревожьте души наши, -- прочувственным голосом уговаривал Утюгов-старший Столбышева. -- Не грустите, золотой, солнышко вы наше... Эй, вы!.. Плясовую!.. -- зычно скомандовал он, и понеслась веселая, разудалая...

Калинка, малинка, малинка моя,

В саду ягодка малинка моя!

И-и-и-и-эх!

Жги! Жги!

Лихо плясали два младших брата-кладовщика, а остальное семейство било в ладоши и заливалось соловьями. Столбышев оживился и вышел в образовавшийся родственный круг.

-- Э-эх! Пошла! -- закричал он, отбивая мелкую дробь каблуками и плавно поводя руками.

Навстречу ему выплыла двадцатилетняя дочь Утюгова (старший счетовод) и замахала платочком, заихала, лебедем пошла вокруг секретаря райкома, поводя плечами, притоптывая каблучками, танцуя всем -- и пылающим жаром телом, и улыбкой, и глазами.

-- Эх, цветок-красавица, румяная ягодка! -- разгорячившийся Столбышев ущипнул старшего счетовода и та, для приличия взвизгнув, полной грудью прижалась к нему.

-- Пой вальс! -- переориентировал хор Утюгов-старший.

-- Спи-ит мо-оре спит, и не-ебо тоже спи-ит... -- медными баритонами прочувственно затрубили Утюговы, от натуги поднимаясь на цыпочки.

Так прошли день и ночь работы с массами.

Под утро Столбышев, порядком ослабевший и распухший от пьянки, сидел в голове стола и размазывал пальцем самогонную лужу. Справа к нему льнула Утюгова-дочь, слева -- Утюгов-дядя монотонно бубнил ему на ухо:

-- Макар Федорович, к-кормилец наш... Мы за тебя во огонь и во воду...

Дядя с пьяных глаз принимал Столбышева за родного председателя. Но Столбышев не обращал на него внимания. Его несло:

-- Звонят мне из Москвы. Как, говорят, того этого, Столбышев, скоро ли пожалуешь к нам? А я, конечно, отвечаю: вот как справлюсь с делами, так и ждите...