Страница 14

Я хочу тебе что-то сказать..."

Бедная Надя, не зная ничего, хоть "сердце девочки гибель чуяло", подошла к родителю.

Лицо бледное, подошла к нему,

Отец быстро схватил и стал жать,

Чтобы крик ее не мешал ему

И на помощь людей не дал звать.

Отец, "жмучи" Надю и крича: "Ты, родная дочь, иди к матери!" -зарррезал свою дочку, "крошку семилетнюю".

Засверкал тут нож палача-отца,

Совершил он ужасный кошмар.

И теперь:

Два креста стоят над могилкою:

То мамаша и дочка лежат.

Эпилог этого всего "совершения кошмара" таков:

Отец "за железной решеткой сидит", а:

...красавица где-то шляется,

На свиданье к нему не идет...

"Зверь-отец" в конце обращается ко всему советскому обществу с призывом:

И хочу всем мужчинам сказать:

Как умрет у вас жена первая,

Детям мать вторую не брать.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Такая печаль звучит ежедневно по вагонам пригородных поездов столицы.

Но это далеко не все.

Слушайте дальше.

Закончив пение, "певец печали нашей" обращается ко всем гражданам с таким предложением:

-- Граждане! Мо'ть кто хотит иметь ету песню переписану, то прошу -- цена двадцать копеек!

Достается из-за пазухи целая папка с перепечатанными на машинке песнями.

Я, разумеется, купил.

И многие еще купили.

И вот, когда я радостно кинулся за покупкой, мне предложили:

-- Гражданин! Имеится у меня еще и "песня-роман", очинно антиресная (ударение на о: роман).

-- А о чем же, -- спрашиваю -- тот "роман"?

-- О любви.

-- Дайте, пожалуйста!

"Роман", я вам доложу, знаменитый!

"О любви" -- и больше ни о чем другом.

Ты вспомнишь комнатку уютную,

Где мы сидели с тобой вдвоем.

Меня ты в губки целовала

И называла "милый мой".

Потом ты "другую" полюбил.

Ты полюбил одну богачку.

Я знаю просто, милый мой:

Богачка золотом займется

И позабудет про тебя.

Кончается роман очень грустно:

Вот скоро, скоро, друг любезный,

Венок терновый мне сплетут.

С венком терновым в гроб дубовый

Меня на кладбище свезут.

И сердце раны там залечит,

Какие есть в груди моей,

И зарастет моя могила

Тернистой зеленью ветвей.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Я плакал, читая поэму "Отец и дочь", плакал я горько и над "песнею-романом".

Почему я плакал?

Да так. Взгрустнулось, вот и заплакал.

* * *

Когда я, вернувшись домой, читал вслух об "Отце и дочери", маленькая девочка, слушая поэму, спросила:

-- Дядя! За что же папка свою девочку маленькую зарезал?

-- Это он, -- говорю, -- "по обшибке". Ему надо было кого-то другого зарезать, а он девочку резанул. "Обшибка" вышла.

"Обшибка" вышла.