Страница 5

- Но Сид есть Сид, ты ж понимаешь, он и с этой шмарой вполне куртуазен...

Кстати, если убрать эти его канторские распевы, ну, записать, что ли, его болтовню - она же станет абсолютно бесцветной. Вот Блюмкин его - Кошерского - ругает за "отсутствие ярких речевых характеристик" (тьфу!). А какие тут могут быть "речевые характеристики" на фиг, если у него в одной фразе и "шмара", и "куртуазен", в следующей он загнет два деепричастных оборота и всунет архаизмов штук пять, а еще через одну станет материться, как шофер ломанного КамАЗа в мороз... А может не сделать ни того, ни другого.

- Я ей назавтра звоню: "Галя! Володя от тебя без ума! Умолял позвонить, запиши номера"... Через два часа Сид ко мне прилетает, плачется, бьет себя пяткой в грудь: "Саня! Как я вчера напился! Ты представляешь, я этой каракатице, оказывается, в любви объяснился, и это бы ладно, дал телефон, причем не только Фонтанки, - Саня с трудом удерживал хохот, чтобы глупо не перебить себя, только дойдя до соли шутки, - но и своей подруги, который, кроме тебя, вообще никто не знает..." - теперь он дал волю своему смеху. Олег тоже усмехнулся, но другому - самообслуживанию, которое устроил себе Фришберг: сам веселит, сам же и веселится.

- Ну? И чего ты этим добился?

- Я? Кошерский, ты несносен! Не Вы ли, о досточтимый мэтр, знамя Авангарда, наследство аборта... Ой, pardon, я оговорился, я хотел сказать - наследник абериутов, надежда Дядьков...

- Каких Дядьков?.. - начал было Олег, но вовремя осекся, почувствовав ловушку: каким дураком он себя выкажет, уточняя, чья он "надежда".

- Так не Вы ли ратуете за искусство для искусства?

- И все-таки? Тебе Сид чем-то насолил?

- Вообще-то очень смешно слушать увещевания в христианской любви, - вот уж чего Олег в своих словах никак не заметил! - от человека, предварившего свой сборник заверением читателя в абсолютном к нему презрении. - Все это Саня говорил, продолжая смеяться. Вдруг он без какого-либо перехода стал абсолютно серьезен, даже мрачен, и продолжал: - А вообще-то, Олежек, я уже несколько раз натыкался: если ты к человеку относишься снисходительно-доброжелательно, а потом вы вдруг меняетесь местами друг относительно друга... Ну, бывает же?.. то он к тебе обычно начинает относиться презрительно-беспощадно. Я долго не понимал: почему так? Потом, кажется, понял: они мстят! Мстят за снисходительность и не снис-хо-дят... Ну, и я перестал...

- Ты это о Сиде? - спросил Олег. Он честно не понял не только о ком, но и о чем речь - больно туманно.

- При чем тут Сид!..

- Девица та, что ли?..

- Да нет. Я совсем о другом, - неохотно ответил Саня.

И тут у Олега мелькнула неожиданная мысль, что Фришберг просто дурак. Действительно неожиданная, потому что все кругом (и он следом) как-то привыкли считать Фришберга жутко умным. А он ведь просто притворяется! Он произносит туманные речи ни к селу, ни к городу, несмешные каламбуры, слепленные по одному и тому же алгоритму, трубит на каждом углу о своих кухонных интрижках, которых стыдиться бы, а не хвастать, и которые, кстати, еще неизвестно, подстраивал ли он на самом деле. Но из-за славы этой великого интригана все Саню боятся, а боятся, как гласит народно-уголовная мудрость, - значит, уважают.

- Ладно, Кошерский, ле хитроот, мне пора. Извини, что отвлек... Ты сочинял что-то? Можно узнать - что?

- Труд научный: "Рыбы и их теология", - оба рассмеялись, но сам Олег сильнее, потому что знал, насколько его ответ недалек от истины.

- Ну, почему, стоит человеку, про которого известно, что он написал две с половиной строчки, задуматься или запереться, как все спрашивают:

"Сочиняете?"

"Пишете?"