Страница 45

И рощи оливковые и апельсиновые, где фонарями сквозь зелень светят апельсины, и никто не жрет их.

И вот среди этой роскоши, природы и жизни шатаются люди, которые на неродной родине были евреями, а на родной наконец стали русскими и вокруг себя распространяют текст: «Это все поверхностный взгляд, Миша. Ты в восторге. Ты же не успеваешь глянуть вглубь».

Да, не успеваю… Или нет, не успеваю… Как это было по-русски?… Конечно, не успеваю. Конечно, поверхностный взгляд. То что мы в Москве умираем с голоду – тоже поверхностный взгляд. Но каких два разных поверхностных взгляда.

– У нас тяжело, Миша.

Да, у вас тяжело. А у нас плохо. «Опять разница небольшая, но опять очень существенная», – как любил говорить великий юморист и бывший президент.

Да, среди сказочной и самой красивой в мире библейской страны сидят 450 тысяч недовольных советских евреев. Их русские жены счастливы! Их русские дети от их русских жен от бывших русских мужей давно выучили язык и стали евреями, и только эти остаются русскими и говорят по-русски, и не могут спросить, как проехать, и не могут забыть, как они были главными механиками и гинекологами, и сидят на балконе, и смотрят в даль, которой на новой родине нет.

А, как я уже говорил, количество сволочей постоянно и неизменно. Уезжаешь от одних и радостно приезжаешь к другим. Там тебе говорили «жидовская морда», тут тебе объяснили, что ты «русская сволочь». И ты уже можешь понять, что чувствует русский патриот.

– Миша, здесь жить очень тяжело. Хотя там жить было невозможно.

Да. И в далекой Австралии животный мир интересней человеческого.

– Понимаешь, Миша, выехав, мы убедились – всюду плохо.

Просто есть места, где хуже, чем плохо. А есть, где опасней, чем плохо. Но никто ни разу не сказал, что хорошо там, где сытно. И когда ты с восторгом перелистываешь колбасу и включаешь автоматическую коробку передач, твой старый друг, твой друг детства, человек, с которым ты перепил и переговорил всю жизнь, смотрит на тебя как на идиота.

– Что машина? – говорит он, – Кусок железа! Что выпивка? Это здесь не проблема. Вот где бы заработать?

– Да, – говоришь ты, – а у нас как раз выпивка – проблема, а колбаса – роскошь, а заработать не проблема, но вылечиться нельзя. Ну, Шура, что будем делать?

– Давай опять договоримся. Мы опять дадим им срок. Два года.

– Кому?

– Твоим правителям и моим. И если за два года они ничего не исправят, мы уедем.

– Опять?

– Да. Ты отсюда, я оттуда.

– И куда?

– Куда-куда? В нейтральную страну. Поедем к черным и будем там белыми.

– Или поедем к белым и будем там…

– Ладно. Давай дадим им пять лет…

– Хорошо. Дадим им пять лет. Если они ничего не сделают…

– Мы умрем.

– Нет. Мы так напьемся, что им будет стыдно.

– И еще одно, главное. Главное, чтобы нас не выбрали правителями, потому что… кроме проклятий…

– Я хотел тебе сказать, Шура, чтоб ты не возвращался. У тебя такая национальность…

– А я хотел тебе сказать, Миша, чтоб ты не приезжал. У тебя такой жанр…

– Алло! Я хотел тебе сказать…

– Алло!

– Алло! Не возвращайся.

– Алло! Не приезжай!

– Алло! Ты меня слышишь? Мы в ловушке под названием земной шар. Если вырвешься, позвони.

Переводы

Документальная история.

Соединенные Штаты Америки. Шеф телевидения. Переводчик. И я.

ШЕФ. Давайте читайте ваш юмор, что-нибудь без политики. Мы будем переводить.

Я. Женщин умных не бывает. Есть прелесть какие глупенькие и ужас какие дуры.

ПЕРЕВОДЧИК. Наш друг из Советского Союза… утверждает, что умных женщин не бывает вообще. Бывают не такие умные и очень неумные.

ШЕФ. Абсолютно что ли?

ПЕРЕВОДЧИК. Да.

ШЕФ. Это, конечно, кому как повезет. Что ж ему так не везло? Ну и что здесь смешного?

ПЕРЕВОДЧИК. Ну… в словосочетании, что умных женщин нет, есть неумные.