Страница 20

«Видно это был сон, но сон очень ясный», – подумал он. Мысль эта не принесла никакого беспокойства, отчего-то он был уверен, что всё идёт как нужно.

Радость от привидевшихся ему ночью образов вспыхнула с новой силой, и Кирилл понял, что сны эти – предвестники больших перемен в его жизни. Он встал, подошёл к костру и, надвинув кепку на лоб, сел рядом с золотоискателями, стараясь не глядеть им в глаза, чтобы не выдать весь спектр охвативших его чувств. Тимофей, наливая ему чай, сказал:

– Хорошо, что ты оклемался, Кирилл, мы уж думали, удар с тобой приключился. Обсуждали тут, что дальше делать. Богдан ещё сон свой мне рассказывал. Говорит, ведьма ему ночью примерещилась.

Он повернулся к Богдану, давая ему понять, чтобы он продолжил.

– Да, приснилась мне ведьма… – нехотя сказал Богдан своим хриплым голосом, характерный говор выдавал в нём уроженца юга России. Видно было, что он не хочет разговаривать на эту тему, но воля Тимофея была сильнее, и Богдан продолжал:

– Старуха пришла сюда к костру, древняя, страшная как чёрт, вся в лохмотьях, глаза горят как угли, пальцы длинные, скрюченные, а с нею оборотень…

– Волк, – неожиданно для себя сказал Кирилл, и сам испугался реакции Богдана, который вскочил на ноги, выкрикивая проклятия в адрес ведьмы. Но то ли тот был испуган до крайности, то ли просто не умел ругаться по-настоящему, его вспышка не произвела такого ошеломляющего впечатления, как вспышка Тимофея несколькими днями раньше, а скорее выглядела жалкой на неё пародией.

Тимофей скомандовал ему повелительно:

– Прекрати-ка истерику.

И, когда Богдан, уткнув голову в колени, сел на место, сказал Кириллу:

– Ты, стало быть, тоже что-то во сне видел. Видно, тут и в самом деле место какое-то необычное. Может, здесь газ какой из-под земли выходит, или растения какие-нибудь растут ядовитые, или же испарения болотные?

Он огляделся, но, не обнаружив никаких признаков ни того, ни другого, ни третьего, задумался, почёсывая небритый подбородок, а потом сказал:

– Мне ведь тоже… ведьма эта ночью привиделась, и такой сон отчётливый был, будто бы и не спал я вовсе... Подошла она ко мне и сказала кое-что на ухо… Не старая она ещё на вид-то, не такая, как тебе примерещилось, – повернулся он к Богдану.

– Чертовщина всё это! – прохрипел тот, видимо, уже окончательно потеряв всякую способность здраво рассуждать. – Уходить нам нужно отсюда, пока не поздно, а то заморочат нас бесы…

– Уходить, говоришь? А знаешь, сколько мы вчера намыли? – Тимофей показал ему на мешочки с золотом: – Тебе за три года столько не заработать. А ведь мы только лотками мыли, вот сегодня-завтра нормальную промывку наладим – желоб сделаем. Намоем пуда полтора и уедем, а потом сюда со взрывчаткой придём – вскроем тут всё к чёртовой матери! Здесь счёт на тонны идёт! И всё это золото наше! Где-то тут жила, брат, настоящая жила, коренное золото – ты же видел, какие самородки большие!

Похоже, его уверенность ободрила Богдана, который, качая на руках тяжёлый мешочек с самородками, повеселел и сказал:

– Верно, Тимофей Павлович! Сон он и есть сон, никак он на явь не влияет, прав ты! Золото – вот оно, а ведьмы – нету!

Они засмеялись и заговорили оба одновременно, уже расслабившись и, как видно, подсчитывая в уме прибыль. Богдан громко взахлёб смеялся, рассказывая своё уже наполовину забывшееся сновидение:

– Ха-ха-ха! А она мне и говорит, что, мол, «лучше домой уходи подобру-поздорову», а я, дурак, не знал что ответить, а сейчас бы, конечно, пристрелил её сразу, когда она золото в ручей бросила, а ты-то, Тимофей, в неё не попал во сне моём…

Тимофей хохотал в ответ:

– Ха, а мне она сказала, что харги, чёрт по-ихнему, меня в нижний мир утащит, ха-ха-ха! А потом самородок-то у тебя из кармана и вытащила.

Продолжая смеяться, Богдан похлопал себя по карману, показывая, что самородок на месте, но вдруг побледнел и трясущимися пальцами стал расстёгивать «молнию» нагрудного кармана. Толстыми пальцами он минуту шарил в нём, но вытащил только щепотку табачных крошек и несколько засохших жёлтых еловых хвоинок.