Страница 18

И только-то? — вы можете спросить. Ваша ирония вполне оправданна. Могут ли быть непомернее непомерные требования?

Что ж, пусть тот читатель, который внимательно провёл наши тесты, скажет, становится ли сейчас доступной такая рецептура. Видите ли вы доказательства того, что ещё раз в человеческой истории потребность и способ её удовлетворения милостиво приходят вместе и прекрасно гармонируют? Разделяете ли вы моё убеждение, что наш Глубинный Источник и Истинная Природа — это бесконечно таинственное Милосердие, эта Милость, которая, вопреки моему и вашему сопротивлению, провела нас так далеко, — снова делает это? Может ли Новость, скрытая за этой новостью, — когда разве это не плохая новость? — быть настолько хорошей? Может ли это — то, чего никогда не замечают, потому что это так безнадёжно скучно и банально — быть светлой надеждой мира? Разве этот простой препарат не слишком уж прост, не панацея для простофиль? Или, может быть, великий Экхарт прав: «Чем мудрее и могущественнее мастер, тем моментальнее выполняется его работа и тем она проще»? «Мастер» в данном случае — это Единый, который предотвращает все мои попытки убежать от простого, до смущения очевидного, ДАННОГО.

Ваш ответ на эти большие вопросы будет во многом зависеть от вашей личной реакции на лекарство, предлагаемое здесь, — как кончик вашего языка продегустирует образчик, предоставляемый нашими тестами, — оставив в стороне все соображения о его возможном использовании в крупном масштабе. Но прежде чем вы примете решение, пожалуйста, разверните стрелу вашего внимания на 180° ещё раз, заглянув в то, откуда вы смотрите, и посмотрите, на что указывает эта указующая рука. Не думайте об этом, просто посмотрите!

Посмотрите, что вбирает в себя эти чёрные знаки на белой поверхности, те расплывчатые руки и смутные, подобные виньеткам рукава, и судите по тому, что вы обнаружите. Доверьтесь — прошу вас довериться — тому, что так щедро дано. Разве вы, прямо здесь и прямо сейчас, не прочно обосновались в этой четвёртой и высшей Ашраме, на этой шестой стадии Единения, где человек осознаёт себя не-вещью и каждой вещью, и уже находится на одном уровне с самым выдающимся Видящим Этого — или, скорее, тождествен ему, — и един с Единым? Разве вы не всегда были здесь, но настойчиво не замечали То, что, однажды увиденное, более очевидно, чем всё, что вы когда-либо видели? Разве эта страна вечной ясности — не ваша дорогая родина?

И, фактически, вопреки историям, рассказываемым многочисленными учениками и интерпретаторами, все истинные Видящие или прямо говорили, или явно подразумевали, что это совершенное Видение — не для достижения, а для осознания, для подчинения, для прекращения сопротивления. Как бы чужды друг другу ни были воспитавшие их традиции и какими бы аскетическими ни были их практики, они заявляли, что оно здесь для того, чтобы взять его сейчас, что оно доступно нам таким, какие мы есть, потому что оно есть то, что есть мы. Наша отговорка, что это не для таких, как мы, — что это почти невозможное достижение редких гениев духа, которое следует за десятилетиями или целой жизнью неустанной дисциплины, — неискренна. Это рационалистическое обоснование нашего отказа от него, нашего ужаса смерти, который является обратной стороной этого отказа, лицемерный приём (мы не можем проникнуть в нашу Истинную Природу, мы не просветлённые; в отличие от некоторых известных нам других, мы смиренны!), используемый для того, чтобы скрыть постыдную тайну самокалечения, скрыть преступление, состоящее в том, что мы намеренно закрываем себе глаза на тот восхитительный факт, что мы все живём благодаря Этому в любом случае, и все волей-неволей делаем это правильно. (И это действительно преступление, и здесь есть чего стыдиться. Самострел в руку или ногу, с целью демобилизоваться по состоянию здоровья, карался в военное время смертной казнью. По сравнению с нашим самоослеплением по той лишь причине, что мы не можем воспринимать жизнь такой, какая она есть, а себя такими, какие мы есть, это была сама невинность. Но наказание совершенно одно и то же.)