Страница 20

Во-первых, сомнительно, чтобы все взрослые люди (не говоря о тех, кто умер в младенчестве) или какие-то из высших животных (не говоря о более скромных видах) продолжали существование после смерти. По всем признакам, его продолжают только те (например, жертвы насилия), чьи жизни, преждевременно оборвавшись, остались незавершёнными; и, возможно, ещё те (например, учёные, занимающиеся исследованиями в области психики), кто сильно заинтересован в том, чтобы остаться поблизости. Мало кто горит желанием присоединиться к одной из этих групп!

Во-вторых, сомнительно, что даже эти измученные или находящиеся в поиске «выжившие» продержатся долго — много веков или тысячелетий, — не говоря уже о вечности. Тот факт, что призраков видят редко, наводит на мысль, что привидения в конце концов умирают второй смертью. Как будто одной недостаточно!

В-третьих, более чем сомнительно, что выживает весь человек, даже ненадолго: жизнь привидения не может не быть смутной и туманной, мерцающим послесвечением яркого пламени настоящей жизни.

Четвёртая причина моего скепсиса в отношении будущей жизни для «меня» (я имею в виду того парня, которого я вижу в зеркале и о котором читаю в своих свидетельстве о рождении и паспорте) в том, что эта идея имеет так мало смысла. Непостижимо, чтобы жизнь «по другую сторону» — не просто жалкие посещения какого-нибудь мрачного кладбища или полуразрушенного особняка, а наслаждение всеми удобствами хорошо обустроенного неба или энного измерения — могла быть настоящим продолжением жизни «по эту сторону». Значит, умерший ребёнок продолжает там своё образование, вырастает, оканчивает школу для призраков и получает работу для призрака? И стареет и умирает снова? Может ли восьмидесятилетний старик по желанию вернуться в свою юность и повзрослеть как-нибудь получше? Или все воскресшие из мёртвых остаются такими же, какими они были до того, как умерли? Боже упаси! Сама постановка таких вопросов, несомненно, разоблачает весь синдром загробной жизни как мечту и добавляет веса моей уверенной надежде, что смерть всё расставит по местам и завершит моё приключение как Д. Е. Хардинга. Достаточно этого чудесного, но болезненного и беспорядочного эксперимента, хватит! Даже эта жизнь в качестве отдельного человека или индивида есть фантазия — что делает её продолжение в загробном мире фантазией о фантазии, вдвойне нереальной.

К сему добавьте тот факт, что она обещает стать скорее угрозой, чем надеждой. Отсюда миф о Титане, которому Зевс преподнёс истинно греческий дар нескончаемой жизни: она оказалась ужасным проклятием. Быть неспособным умереть — не иметь границ, установленных для этого конкретного я, — было бы всё равно что лишить его всей ценности. Без ограничения во времени и пространстве любой человек или произведение искусства — вообще что бы то ни было — были бы бессмысленны. Конец этой жизни, очевидно, столь же естествен, сколь и её начало. Одно не существует без другого, как север без юга и да без нет.

Как насчёт освящённой временем доктрины кармы и перерождения — так называемой «реинкарнации» в качестве высшего человека или полубога, если вести себя безупречно в течение жизни, в качестве низшего человека или высшего животного, если вести себя плохо, в качестве низшего животного или демона, если вести себя отвратительно? Что ж, хотя есть большое количество подтверждений того, что определённые люди вспоминают свои «прошлые жизни» в качестве человеческих существ в мельчайших подробностях, здесь нет ничего такого, что нельзя приписать ясновидению или телепатии — чему есть огромное количество подтверждений. (Так что когда я воображаю, что вспоминаю свой опыт в качестве римского центуриона, я делаю не что иное, как подхватываю большие отрезки его опыта. И свидетельствую в пользу того факта, что глубоко внизу мы все сливаемся. На самом деле, проблема с реинкарнацией в том, что эта идея заходит отнюдь не так далеко, как надо бы. Если бы она утверждала, что в конечном счёте всё сознание — моё сознание или что сознание в конечном счёте неделимо, я бы ничего не имел против.)

Что касается заявлений о том, что человек может вспомнить свои жизни ниже человеческого уровня, что́ доказывает, что они не то, чем кажутся, — не пустое мечтание? По сути, эта догма реинкарнации (хотя в своё время это была смелая и остроумная попытка объяснить несправедливость жизни) совсем не имеет для меня смысла. Если я был таким эгоистичным и жадным в этой жизни, что в следующей стану поросёнком, — значит ли это, что я удержу некое смутное поросячье воспоминание о том, что я был дурным Дугласом Хардингом; и что если только я буду теперь очень бескорыстной — и очень тощей — свиньёй у корыта, у меня появится шанс вновь возвыситься до человеческого статуса? Или, если воспоминаниям необязательно восполнять пробелы между реинкарнациями что же делает это? И в каком смысле они мои реинкарнации? Миллионы умных людей продолжают поддерживать этот свято чтимый миф, но лишь на словах; очевидно, что мало кто воспринимает его настолько всерьёз, чтобы его исследовать.