Страница 5

— Что же мне читать? — испытующе спросила она.

Быстро последовал ответ:

— Священника Хитрова.

Это было удивительно. Сосед словно знал, что Лена (назовем ее так) знакома и с самим священником Хитровым, и с его матерью. Но она и не предполагала, что близкий ей батюшка имеет печатные труды. И вот теперь неожиданный спутник почему-то советует их изучить. Почему?

Ее сверстники увлекались подпольными библиотеками. Они тайно действовали в гимназиях, семинариях, на курсах. Запретный плод манил таинственностью, романтичностью, единением.

Что только заговорщики не передавали молодому поколению! Но во всем был дух богоборческий, революционный.

В подпольную библиотеку допускались проверенные, уже завербованные люди, в обязанности которых входило обрабатывать новых кандидатов, сея в них бунтарский дух против Бога и царя. В классах на переменах распевалась песня из пьесы Горького «На дне»:

Пели завербованные, не представляя, что призывают себе и своей стране ужасные времена.

Не понимала сути происходящего и Лена. Но она, боясь отстать от эпохи, думала, искала смысл. Порой ей казалось, что брожение сеется сознательно, куда-то направляется. Вот и эту книгу ей просто вложили в руки — на, читай! Молодежь кем-то втягивалась в безумный водоворот, одним из вдохновителей которого был Горький. Его популярность росла и росла…

И тут ее сосед в трамвае при одном имени писателя-буревестника схватился за свои седины… Однако свободолюбие, столь воспеваемое вокруг, взыграло в ней, и она с вызовом сказала:

— Вы, чего доброго, скажете, чтобы я в монастырь шла?

Несмотря на ее дерзкую иронию, последовал ответ:

— Да, идите в монастырь.

Она лишь улыбнулась, но, заметив, что спутник собирается покинуть ее, успела спросить:

— Кто вы? Как ваше имя?

Он тихо произнес:

— Мое имя осталось в монастырской ограде, — и прощально поклонился.

Незнакомец ушел, но она еще долго вспоминала его: «Ох, неспроста эта встреча, неспроста! Кто он? Чей посланец? А чей посланец Пешков — Горький? Кстати, почему он сам себя назвал «Горьким»? Что сеет он в народной душе? И почему при его имени так ужаснулся неизвестный сосед? Может, ему дано было увидеть плоды сеятеля бурь?».

Лене вспомнилось предупреждение Достоевского, сделанное в его дневнике еще в 1877 году: «Предвидится страшная революция, которая потрясет все царства мира… Но для этого потребуется сто миллионов голов. Бунт начнется с атеизма и грабежа всех богатств. Начнут разрушать храмы, зальют мир кровью…».

Когда-то эти слова потрясли Лену, но потом затерялись в глубинах памяти и, казалось, забылись в суете. Но посеянные образы неистребимы в нас. И вот теперь они вновь ожили, порождая вопросы. Не эту ли революцию призывал Горький?

Буря! Пусть сильнее грянет буря!

Лене вдруг пришла догадка, что книга — это не просто скопление мертвых букв, а таинственные иероглифы души автора. Стоит только прикоснуться вниманием или памятью к ним, и чей-то голос заговорит в тебе, как сейчас: «Человек — это звучит гордо. Существует только человек, все же остальное — дело его рук и мозга!.. В этом все начало и конец. Человек!».