Страница 20

Вечером я возвращался в отделение, в палату к другим заключенным. Тут был один пациент, который находился в больнице уже довольно давно. Я спросил у него, не знает ли он, что стало с такими-то людьми, и назвал фамилии тех, чьи снимки я правил в фотошопе.

— Да, были тут такие, — поднапрягши память, ответил старожил. — Они умерли.

— Как умерли? — удивленно спросил я.

— Им сделали операцию, после которой у них пошло осложнение, — сказал он. — Один протянул три дня после операции, другой неделю, третий мучился два месяца…

Это было очень неприятное известие. В кандидатской, которую я готовил, было сказано, что во всех случаях операция частично или полностью излечила заболевание. В силу своего положения я не стал говорить об этом с доктором — он мог с легкостью вернуть меня на Онду. Стиснув зубы, я продолжал «фотошопить» снимки под его руководством.

Однако этот факт крепко отложился в моей голове. Я стал более внимательно наблюдать за врачами, слушать их разговоры и вникать в суть их деятельности. Имея доступ к их компьютерам, мне была доступна практически вся документация. В скором времени я узнал, что несколько подобных «кандидатских» и «докторских» работ уже были успешно защищены. Чем больше я познавал психологию врачей и саму суть их образа мышления, тем понятнее мне становилось, что им абсолютно неважно, что защищать, им важен результат — получить степень. Мне стало страшно, что вся медицина зиждется на таких вот «кандидатах» и «докторах» наук. «Что мы покупаем в аптеках? — думал я. — Что за прививки мы делаем нашим детям?».

Многие наблюдения подтверждали эти догадки — зачастую лечение напоминало опыты, прикрытые стандартным курсом лечения. На деле это выглядело примерно так: «Поступил новый препарат» — «Назначить группе больных» — «Наблюдать две недели» — «Увеличить дозировку» — «Наблюдать ещё две недели» и т. д. Больные, которых правильнее было бы назвать «добровольцами», без особых уговоров соглашались на любые препараты и вмешательства — всем хотелось задержаться здесь подольше. К тому же никто из врачей не говорил, что препарат новый и ещё не опробованный. Назначение препарата преподносилось так, как будто им уже вылечилось не одно поколение больных.

Процесс «лечения» был алгоритмизирован, как компьютерная программа, в которой люди были подопытным материалом. Я видел, как одни таблетки начисто вышибали память, другие нарушали слух и речь, а третьи превращали людей в зомби. Это списывалось на «побочные эффекты», на которых больному не стоит заострять внимание во имя достижения высокой цели — общего выздоровления организма.

Благодаря своей деятельности я не попал в число «подопытных кроликов» — врачам было нужно, чтобы моя голова была не затуманена химией и работала ясно, принося плоды в виде оснащения медицины цифровым интерфейсом. Делая свою работу, я был молчаливым зрителем всего происходящего, всё больше удивляясь этому миру.

Вскоре обо мне узнали за пределами моего отделения. Слухи о том, что в больнице появился «компьютерщик», поползли по всем корпусам и отделениям. Ко мне стали обращаться представители воспитательного и режимного отделов. С каждой выполненной просьбой мое положение укреплялось и расширялись возможности. У меня появился сотовый телефон и выход в интернет, но главное — на горизонте возникла перспектива досрочного освобождения. То, что совсем недавно казалось нереальным, теперь выглядело иначе — нереальной стала Онда со всеми её кошмарами, а эта больница, компьютеры, знакомства через интернет и прочие невообразимые для тюрьмы вещи стали самой что ни на есть реальностью.

Когда слухи обо мне дошли до начальника больницы, он пригласил меня и предложил создать единую базу данных для всех отделов. Этот человек был здесь самым главным, его предложение подразумевало досрочное освобождение по завершению проекта. Конечно, я согласился, и он взял меня под свое личное попечительство. Его звали Николай Борисович.

Для работы над этим проектом мне был выделен кабинет в административном корпусе с мощным компьютером, а для проживания — отдельная палата «со всеми удобствами», какие только могут быть в этих стенах. Теперь я был уверен на сто процентов, что меня не вернут на Онду ни при каких обстоятельствах — благодаря своей специальности я оказался тут очень нужным человеком и «крепко стоял на ногах». На фоне этого я, конечно же, немного расслабился и позабыл про чувство страха. Уровень вседозволенности рос с каждым днем.