Страница 37

Однако контркультурная критика нивелирует различие между «хорошими» репрессиями — принуждением к соблюдению правил, дающих возможность взаимовыгодной кооперации, — и «плохими» — необоснованным насилием над слабыми и бесправными. И когда к контркультурной критике примешивают теорию «коренных причин», результат получается шокирующим. Если общество есть гигантская репрессивная система, то любой поступок, неважно насколько жестокий или антиобщественный, может рассматриваться либо как форма протеста, либо как «обратная вспышка», вызванная чрезмерной репрессивностью системы. Таким образом, вина за все плохое, что происходит в обществе, в конечном итоге возлагается на систему, но никоим образом не на конкретных людей, совершающих плохие поступки.

Пагубное влияние теории коренных причин можно увидеть в премированном Американской академией киноискусства документальном фильме Майкла Мура «Боулинг для Колумбины». Бойня в школе «Колумбина» была преступным актом, по крайней мере в общепринятом смысле. Почти все школьники, подвергающиеся в школе унижениям, склонны предаваться мечтам, в которых они убивают своих обидчиков и взрывают школу. Разве у кого-то не вызывает восторг сцена в фильме «Смертельное влечение» (1989), в которой персонаж Кристиана Слейтера убивает двух школьников, а затем успокаивает свою подругу, говоря, что футбольный сезон прошел, и «от этих двоих нечего ждать, кроме насилия над девчонками да шуток про СПИД»? Разница между Клеболдом с Харрисом и большинством остальных школьников, попавших в их ситуацию, в том, что последние предавались фантазиям, а первые действительно воплотили их в жизнь. В этом отношении они не отличаются от обычных преступников, которые делают то, о чем мы лишь грезим.

Однако для Мура бойня в школе «Колумбина» была не просто преступным деянием, а обвинением всему американскому обществу и американской истории. Его документальная лента начинается довольно предсказуемо, обращая внимание зрителей на оружие, которое применили Клеболд и Харрис, и на то, насколько просто его приобрести в США.

Однако постепенно аргументация в фильме принимает странный оборот. Похоже, будто отсутствие контроля за огнестрельным оружием — всего лишь малозначительный элемент проблемы. Канадцы, утверждает Мур, владеют самым разным оружием, однако насилия с его участием там почти нет. Значит, нам нужно заглянуть глубже в поисках «коренных причин» проблемы. Виной всему, утверждает Мур, «культура страха», существующая в США.

В этот момент Мур чувствует потребность пересказать всю историю США — от первых переселенцев до современности. Мы слышим об истории рабовладения, о линчевании и ку-клукс-клане, испано-американской войне, спонсированных ЦРУ военных переворотах в Южной Америке, вторжении на Гренаду и бомбардировках НАТО Сербии. Получается, что «культура страха» коренится в вечном страхе перед чернокожими, отражающем опасения рабовладельцев перед восстанием рабов, и усиливается военно-промышленным комплексом, параноидальным стремлением США к ядерной гегемонии и многочисленными телевизионными ток-шоу правого толка. А еще в какой-то мере — в безработице и бедности.

В заключение Мур высказывается против контроля над огнестрельным оружием. Такой контроль слишком мало значит. Контроль над оружием — это то, что Роззак назвал бы «всего лишь институциональным» решением проблемы насилия в американском обществе. До корня проблемы так не добраться. Режиссера устраивает только тотальная трансформация американской культуры и сознания.

Здесь мы видим, как Мур совершает смертный грех контркультуры. Он отмахивается от реального решения проблемы, стоящей перед ним, — решения, которое однозначно улучшит жизнь его сограждан, — на том основании, что оно не радикально или слишком «поверхностно». Он не только настаивает на революционных переменах в культуре, он отвергает все менее радикальное. Это — экстремальный бунт.