Страница 39

— Не знаю, — шепнули губы девочки. Из угла её правого глаза выкатилась слеза.

Артур снова присел на край кровати, уголком простыни промокнул слезу, тихо спросил:

— Ведь твоя мама Оксана верит в Бога?

— Да.

— А ты?

— Не знаю. Там, за окошком, видела дядю с крыльями. И в Москве, в больнице. Ночью приходит. Мама говорит — то ангел.

— Она тоже видела?

— Нет. Я одна. Он добрый, — девочка вдруг взглянула так светло, с какой‑то уже неземной улыбкой. — Золотист.

— Что?

— Ангел золотист. А ты видел?

Артура поразило то, что она назвала его на «ты», как бы бросив навстречу мостик такого доверия, когда уже нет разницы возрастов, пола, социального положения. Есть два человеческих существа, хранящие в глубинах душ одну и ту же искру Божию.

— Нет. Я вижу другое, — так же доверительно прошептал Артур, решаясь наконец на то, о чём он думал, ещё когда ехал сюда вместе с Бобо. — Девочка, чтоб ты поправилась, могла снова ходить, бегать, я хочу надеть на тебя крестик. Он поможет. И мне. И тебе. Если ты не против. — Ему было важно, чтобы Ая самостоятельно пошла на этот шаг, сама приняла решение.

— Гипс, — сказала она. — Хочу. Только гипс.

Артур отвернул верх одеяла, увидел твёрдую гипсовую повязку вокруг горла.

— Ничего, скоро выбросим. — Артур расстегнул верхние пуговицы своей рубахи, снял с себя цепочку с тем самым кипарисовым крестиком, который подарил ему во время крещения отец Александр, осторожно надел через голову девочки ей на шею.

— Дядя Бобо увидит — заругает. Он маму ругает.

— За что ругает? За то, что верит в Бога?

— За все.

— Вот как?

— Дерется. Два раза видела. Мама хорошая.

— Да, мама у тебя очень хорошая. Очень.

— Правда? — девочка улыбнулась.

Нужно было удержать эту улыбку, подхватить. Но сейчас важнее, гораздо важнее было другое.

— Когда первый раз видела, что дрался?

— В ноябре, в городе. Из школы пришла, со второй смены. Он пьяный был. Ударил её. А мама плачет. А он опять.

— Подожди–подожди. Когда ты заболела?

— В ноябре. На рисовании карандаш рука не держит.

— Сразу на другой день?

— Наверное, через десять… Или больше. После Нового года мама и дядя Бобо повезли в Киев, потом в Москву. Могла ходить. Сама, — губы её искривились.

— Знаю. Остальное знаю. Всё будет хорошо, — он погладил девочку по голове. — Ты устала. Помолчи.

— Я видела, кто золотист. А ты кого видел?

— Расскажу. Только лежи и слушай. Не разговаривай, ладно?

Ая моргнула. Ресницы у неё были мокрые.