Страница 8

Я напрягся под одеялом. Кадрики исчезали, размывались в синем тумане. Как ни жмурился, ни пытался вернуть это внезапное видение, оно не возвращалось.

Рывком вскочил с тахты и в темноте, больно ударясь о край стола, ринулся к секретеру, схватил авторучку, листок бумаги, начал лихорадочно зарисовывать увиденное. Но уже не помнил последовательности, деталей. А в этом, как я понял, было самое главное, таился смысл.

Через несколько дней поделился происшедшим с Йовайшей. Тот, по обыкновению, улыбнулся, затем, как о чём-то само собой разумеющемся, сказал:

— Мыслеформы материальны, вечно плавают в пространстве. Через вас прошло послание из Древнего Египта, очевидно предназначенное не вам. Иначе вы бы его непременно осмыслили.

Надо же было через столько лет оказаться именно в Египте, «увидеть» жрецов у каменного хирургического стола, вспомнить о той ленте с иероглифами! А вчерашний ключ с брелоком-крестом, символом жизни, и, может быть, самое драгоценное — материнская улыбка пожилой женщины с метёлкой из птичьих перьев...

Коловращение людей прибило меня к статуе сидящего писца. На коленях его лежал развёрнутый свиток папируса. И сам свиток, и подножье статуи были испещрены иероглифами. Несколько раз среди них попадался крестообразный символ жизни, круг с точкой посредине, голова птицы.

У статуи были вставленные из цветного камня глаза — тёмные зрачки, белые белки. На белках я заметил красные от напряжённой работы жилки. Писец с чуть приметной улыбкой смотрел на меня. Этот человек, живший более трёх тысяч лет тому назад, казался знакомым, родным.

Как часто, умываясь по утрам, я видел в зеркале такие же покрасневшие белки глаз у себя. Особенно в последние годы, когда днями и ночами работал над романом.

«Что там с рецензией?» — подумал я, и у меня сразу испортилось настроение. Еще раз взглянул на писца, словно желая получить от него ответ, узнать о судьбе рукописи.

— Объясните, пожалуйста, что вы находите в нём интересного? По-моему, вы уже давно здесь стоите.

Я обернулся, увидел Изольду Егорову.

— Ничего особенного. Просто устал.

После музея привезли обедать в ресторан «Воды Нила».

Длинный зал полупустого ресторана одной стороной переходил в длинную белую балюстраду, с которой открывался вид на текущую совсем рядом реку. За ней, далеко в знойном мареве, как мираж, вздымались треугольники двух пирамид, поодаль виднелась третья.

Как назло, поездка туда была запланирована на самый последний день.

Саша Петров, меняя объективы, фотографировал на этом фоне Сергея Петровича и его жену. Потом встал рядом со своими хозяевами, попросил меня щёлкнуть затвором.

Во время обеда зал наполнила тихая музыка — мелодии, сочинённые Чарлзом Спенсером Чаплином. Вот уж чего я никак не ожидал. Слушать музыку своего самого любимого кинорежиссёра и смотреть на пирамиды — о таком изысканном удовольствии нельзя было и мечтать.

И при этом я не мог не вспомнить о том, что Чаплин, всеобъемлющий гений искусства, доказавший в своих фильмах, что оно не делится на жанры, что слезы и смех, трагедия и комедия, серьёзная и развлекательная стороны жизни переливаются, живут совсем рядом друг с другом, — этот же самый гений, подводя итог своего существования на земле, написал книгу, в которой больше всего хвастался своими финансовыми успехами, скрупулёзно подсчитывал барыши. К счастью, художник перевешивал в нём человека. И все же...