Страница 10

Неприятие насилия может появиться лишь в уме человека, который переступил через «мое» и «ваше». Причина беспокойства Арджуны вовсе не в протесте героя против жестокости. Арджуну затронула сама основа насилия.

Вполне естественно, что базис, краеугольный камень жестокости, появился на поверхности в подобный момент кризиса. Если бы враги были чужаками, Арджуне никогда бы не пришла в голову мысль о том, что он жестокий человек. В уничтожении противника он не увидел бы ничего плохого. Арджуне не показалось бы, что в войне есть нечто противоречащее религии. У него не омертвели бы конечности; напротив, вид чужаков взвинтил бы его. Арджуна положил бы стрелу на лук, его руки сжали бы меч — он испытал бы веселье и восторг.

Но в данный момент Арджуна погружен в печаль, и в состоянии грусти он неожиданно понимает, что истинная основа жестокости находится в нем самом. В это мгновение он переживает кризис собственнического чувства.

Приходится удивляться тому, что люди часто видят глубины своего ума в кризисные моменты жизни. Обычно такие глубины нам недоступны. Когда жизнь течет своим чередом, мы живем и ни о чем не задумываемся. Нечто, скрытое в самой глубине человеческого подсознания, проявляется только в необычные мгновения.

Арджуна видит «своих людей». В этой ужасающей ситуации, на самом пороге войны, когда сражение вот-вот начнется, он видит «своих людей». Если бы Арджуна сказал: «Война бессмысленна, насилие бессмысленно», то книга Гиты никогда бы не родилась. Но Арджуна говорит: «Наши люди собрались здесь, и члены моего тела мертвеют при одной мысли о том, чтобы убить их». В действительности, неудивительно то, что при мысли об убийстве своих людей слабеют конечности человека, построившего все здание своей жизни на фундаменте собственнического чувства.

Смерть, случившаяся по соседству, не затрагивает сердца людей. Люди просто говорят: «Несчастный человек умер». Но когда смерть приходит в наши дома, мы не можем так легко отмахнуться от нее. Тогда смерть влияет на нас, поскольку, если у нас дома умирает человек, если умирает «свое собственное», мы также умираем. Умирает часть нашего «я». Мы вкладывали себя в того, кто умер, мы привыкли получать что-то от жизни этого человека. Он занимал определенную часть нашего сердца.

Поэтому, когда умирает жена, это — не просто смерть жены. В муже тоже что-то умирает. По существу, человек становится мужем лишь, когда у него появляется жена. До этого нет ни жены, ни мужа. Когда умирает сын, в матери также что-то умирает — поскольку женщина становится матерью только с рождением сына. В момент рождения ребенка на свет появляется и мать, а с его смертью мать также умирает. Мы соединены с теми, кого называем своими. Когда он или она умирает, мы также умираем.

Неудивительно, что, когда Арджуна увидел своих людей, собравшихся для битвы, он почувствовал себя самоубийцей. И вовсе не мысль о чужой смерти потрясла Арджуну. Он почувствовал дрожь от мысли о собственной смерти, о возможном суициде. Арджуна подумал: «Где буду я, если все мои люди умрут».

Над этим стоит поразмыслить.

Наше «я» — это всего лишь обобщающий термин для того, что принято называть «нашими людьми». «Я» — это имя для всего «моего». Если не останется никого из «моих», то «я» исчезнет, «я» перестанет существовать. Мое «я» отчасти связано с моим отцом, отчасти с матерью, отчасти с сыном, отчасти с другом... со всеми этими людьми.

Еще более удивительно то, что такое «я» связано не только с теми, кого мы называем своими, но и с теми, кого мы считаем чужаками, «не своими». И хотя эта привязанность лежит за пределами нашего круга общения, тем не менее, она есть. Так, если умирает мой враг, я также отчасти умираю, поскольку я уже не смогу быть точно таким же человеком, каким был до его смерти. Даже враг вносил свой вклад в мою жизнь. Ведь он был моим врагом. Конечно, он был врагом, но это был мой враг. Мое «я» также было связано с ним: без этого человека я буду неполон.