Страница 11

Он маленькая собака.

Джози принимает гиперболегид. Десять тысяч каждую секунду. Посмотрите на её лицо, когда она собирается коснуться неба, когда карабкается на высоту американских горок. Этот рот! Такое блаженство! Все планеты и спутники нашли свой дом у неё на губах. Это четырёхминутное предупреждение! Атомный язык! Нитропоцелуйное спокойствие. Джози принимает гиперболегид.

Она большая собака.

Аланис принимает Аллитерин. Она докапывает котлован до дна. И все демонстрации её дурных действий — доброжелательное презрение. Её динамо-машина недоброжелательна, да и её дамские думы. Дебилы продумывают дорогущие проигрыши по дороге к детоксикации. Аланис принимает Аллитерин.

Она дохлая дворняга, да, друг?

Десмонд принимает Ономатопиат.

Он лает, гав-гав.

Сильвия принимает Оксиморокс. У неё подростковые менопаузы. Принимает белоснежно-сахарный порошок и занюхивает антипригарным клеем. Она носит V-образные брюки, одевает очки для слепых. Нужно ампутировать танго, а затем найти себя совсем потерянной, в новом старом английском стиле! Сильвия принимает Оксиморокс.

Она полукот, полупёс.

Но Джонни принимает Метафоразин. Посмотрите на эти глаза, будто лопнул уличный фонарь, и улыбку, как полночный циферблат. Его плоть словно гофрированная крыша. Нож, вилка и ложка растут из его пальцев, у самого причёска как у зонта! Холод будоражит его мозг. Он исполняет фанфары атомов, скажу я вам! И вы знаете, словно начинаешь писать изысканную математическую формулу, которую стёр с доски перед долгими летними каникулами? Ну, это и есть он. Язык мчится по венам, но Джонни принимает Метафоразин.

Он настоящий пёс.

— О чём он пишет? — Этот вопрос Донна постоянно задавала мужчине с алфавитной коробкой, когда они сталкивались. В последние пару недель они весьма сдружились, и иногда даже брали обед на вынос и ели вместе в маленьком парке за универмагом.

Он рассказывал ей всякие истории, свои собственные истории. О фабрике, на которую он ходил каждое утро, о том, как создаются и разводятся буквы, о писателе и его жестокости. Он часто позволял Донне заглянуть в коробку, где скользкие серебристые буквы забивались в угол, как будто боясь света.

Однажды посыльный, наконец, ответил на вопрос Донны:

— О чём пишет? Ну, видишь ли, в этом вся беда. Писатель уже почти не выходит из дому. По правде, он не выходит вообще. Он очень стар. И поэтому он платит мне, чтобы я доставлял ему буквы. А когда он был молод, он славился своей хитростью и безжалостностью в выслеживании букв. И охотился он совсем не за этими маленькими фабричными буковками, о нет, тогда он выслеживал диких и бешеных букв, и тащил их, вопящих, домой. И книги его были такими же дикими и сумасшедшими. А теперь, к сожалению, его истории довольно простенькие и всегда на одну и ту же тему.

— Какая же тема?

— Он пишет о писательстве, ясное дело. Что ж ещё он знает, кроме?

Позже, одним чудесным осенним утром, когда солнце было цвета меди, посыльный показал Донне, как открывается коробка. Те секретные манипуляции. Лёгкое нажатие на крыло птицы, лепесток цветка и его шип, и коробка открылась, и Донна заглянула внутрь.

Это была буква «К».

Словно ртуть переливалась она с извивающимися от её центра двумя хвостиками.

Проблемы начались с крещения. Торжественное «Я нарекаю этого ребёнка Квентин Томас Кинг» прервалось неожиданным рвотным кашлем младенца. Святая вода смешалась с кровью.

В первые годы своей жизни Квентин страдал от этих приступов постоянно. Как только мама окликала его, чтобы остановить какое-нибудь очередное хулиганство, он тут же начинал кашлять. И когда папа читал ему сказку на ночь: «Казнить! — кричала Червонная Королева», Квентина мигом кидало в жар. И как только мама говорила: «Какой ты капризный!» — тонкая струйка крови начинала течь из его рта.