Страница 34

Все мои блюрбочки помогут мне.

Эксклюзив! Сегодня вечером в сияющей машине, похожей на бассейн смерти, тактика желаний была поглощена облаками. Углублённый анализ девушки выявил изображения обнажённой юной волны. Свидетели видели рои мемов, вырывающиеся из реальности. Представьте себе жидкое убийство. Убийственная мода!

Публика купила вирус детского пользователя, внедряя узнаваемость. Инбридинг опыления мутировал, создавая лазейку для желания, вызывая обратную связь по товарному знаку. Воющие метакорпоративные игры захватывают нашу собранную потерю теневого журнала. Погруженные цвета отражали крайний срок славы. Пустота улицы.

«Ешь мерзость!» — сплетни, вплетающие клише в рот личинки. Ручная болтовня питает игру зрения, формирует миллион дымовых карт горячих данных. Логичное погружение в девственный бренд, учитывая прозрачную моду для гормонального жужжания. Полицейские воображают, что черви-хвастуны процветают.

Обнаружив обнуляющий торнадо, повсюду системные сексуальные псы стёрли вихрь. «Размножаться — это мерзко», — роботизированный образец маркетинга, закутанный в кокон после новостной катастрофы. Кампании по уничтожению информации пометили её как слишком феминную. «Тёмный, жестокий, голый маленький логотип!» — писал инопланетянин, представляющий собой мусор для общественной жизни. «Слишком много червеобразности способствует низшему спариванию».

Крылья коммуникационной вертушки транслируют разрозненную видео-сенсацию: «Реклама, продавайте свой ультра-образ!»

Смерть биологотипа. Падающие медиа-слоганы скрывают нулевые медиа. Образ неизвестного. Искажённый ореол заражает последнюю тень. Тело демонстрировало рекламу; защищённый авторским правом медленный график исчезает до минусовых температур. Вылупляются новые инструкции: ухаживание инфекции, разворачивающееся.

Тем временем, мировые конференции по уменьшению гало меняют выпуски высосанного призрака.

Компания отправила меня обратно в Англию на переподготовку. Мой первый визит за долгие годы, и, как всегда оно бывает, убраться оттуда опять мне удалось не скоро. Но какого чёрта — это ведь Рождество. Чувство вины, наконец, растормошило мою лучшую сторону, так что я сел на поезд и поехал в Манчестер. Господи, как же воняло это место.

— Помнишь меня? — первое, что я сказал маме. — Вот, у меня для тебя духи.

Она принюхалась к подарку, как к какому-то инопланетному плевку. Мы немного поговорили, чувствуя себя как-то неловко, и затем она ошарашила меня новостью о том, что Освальд Пил всё ещё живёт в том самом доме внизу улицы, живёт там со своими родителями.

— Но парень-то моего возраста, — удивился я. — Что он делает дома?

— Тебе следует навестить его, — ответила мама. — Он предсказывает погоду.

Так что рождественское утро застало меня перед дверьми большого старого дома. Его отец узнал меня не сразу, но я освежил его память:

— Это Билли, мистер Пил. Помните меня? Билли Сансет, я жил дальше по дороге. Я пришёл повидать Освальда.

Его мать застыла со стаканом бренди в руке. Она не сводила глаз с экрана телевизора, улыбаясь круглосуточному каналу погоды. Передавали снег.

— Освальд в своей комнате, — сообщил отец. — Передать ему, чтобы спустился?

— Нет, нет. Я сам поднимусь.

В спальне было темно — шторы не давали дневному свету проникнуть внутрь. Новейший телескоп выглядывал между штор, нацелившись, само собой, на какую-то далёкую, невидимую звезду. Освальд сидел на своей кровати и читал книгу. Сколько ж лет прошло.

— Привет, Оззи, — начал я. — Счастливого Рождества. Смотри, я принёс тебе подарок. Вот, понюхай. Как дела?

Он опустил книгу, встал с кровати.