Страница 9

Проснулся от тишины.

За окном было ещё темно, точнее уже серо. Я лежал, глядя в потолок, и пытался представить, что всё это сон. Вот вообще всё. Что сейчас встану, умоюсь, сварю кофе на газовой плите и поеду на работу.

Зажмурившись, я по какому-то наитию — одновременно испугавшись что схожу с ума, громко выкрикнул:

— Желаю вернуть всё обратно!

Ничего не произошло. Я там же, за окном так же серо. Вокруг привычный интерьер — облупившаяся краска на стенах, трещина в углу.

— Ладно, — сказал я сам себе. — Не сработало.

Свесившись с кровати, заглянул вниз. Кейс стоял на том же месте, где я его оставил вечером. Я проверял его, наверное, раз десять, прежде чем уснуть. Всё на месте. Я выдохнул, сел.

Сон мне снился тяжёлый, но я не помнил какой. Осталось только чувство — будто падал куда-то долго-долго, а внизу ничего не было. Проснулся с этим чувством, и оно не отпускало. Сел, свесил ноги с кровати. Пол был холодный, нащупал тапки, надел.

Потом нашарил рубаху, накинул на плечи, вышел в сени.

В углу стояло ведро с водой. Налил в кружку, выпил. Вода была прохладная, умываться не хотелось, но зачерпнул пригоршню, плеснул в лицо, прогоняя остатки сна.

Есть тоже не хотелось. Утром всегда так, но надо, а то когда потом?

Достал сухарь, сунул в воду, размочил слегка, пожевал стоя, глядя в окно. За окном темнела станица. Не та, что была раньше, с петухами и дымом из печных труб. Другая. С обгоревшими стенами, с провалами вместо крыш, с чёрными окнами, в которых никто не зажигал свет. И только в одном месте, далеко, за рекой, горели костры.

Говорят, крысы — самые живучие твари. Я не согласен. Самые живучие — люди. Причём живучие вопреки. Крысы выживают, потому что подчиняются инстинкту. Они чуют опасность, уходят, прячутся, плодятся. Они убивают, когда надо есть, когда надо защищать нору. В них нет злобы, нет отчаяния, нет надежды. Есть только жизнь.

А люди? Люди выживают, когда всё против них. Когда логика говорит: сдохни. Когда шансов нет. Когда смерть уже пришла и сидит на пороге. Они всё равно встают. Не потому, что сильнее. Не потому, что умнее. Потому что не могут иначе.

А еще крысы никогда не ставят цель убить. А люди ставят. Убивают обоснованно, по объективной причине. Мы убили раненых немцев не ради еды, не ради защиты. Ради знания. Чтобы понять, как это работает, чтобы потом, может быть, спасти многих других. Мы стали как крысы? Нет. Крысы не мучаются после. А я мучаюсь. Не от того, что убил. От того, что не знаю, правильно ли. И от того, что, если правильно — почему так стрёмно?

Вот она, разница. Крыса не спросит себя: а правильно ли я сгрызла этот корень? Она просто грызёт. А человек спрашивает.

Отмахнувших от порядком уже надоевших мыслей, я дожевал сухарь, оделся, взял кейс, вышел.

Небо на востоке чуть светлело, но звёзды ещё не погасли. Пикап стоял во дворе, где я его оставил. Сел, завёл, покатил к ремонтной площадке.

Там работа не прекращалась. Мужики не спали. Те что были ближе, трое, все чумазые, возились у гусеницы, которую никак не могли поставить на место. Я подошёл, спросил, есть ли свободный генератор. Старший, Иван Матвеевич, из пришлых, кивнул, отвёл меня к навесу.

— Вон, два стоят. Вчера проверяли, работают. Любой забирай.

Вдвоем загрузили в пикап. Он спросил, зачем, я сказал — надо проверить один агрегат. Подробности его не интересовали. Он молча помог закрепить и ушел.