Страница 1

У меня была доля секунды. Может, две.

Шок — это состояние с коротким сроком годности. Пока он держится, люди видят и не понимают. Потом понимание догоняет, и вот тогда уже ничего не переиграешь. Эту механику я знал по приёмному покою, по владельцам, которым сообщают диагноз, и внутренний секундомер уже отсчитывал, сколько осталось до конца чужого шока.

Работаем, Покровский.

Тело сработало раньше, чем голова закончила расчёт. Два шага наперерез, с той самой неторопливой уверенностью хозяина праздника, у которого всё идёт по программе, присед, руки под грудную клетку. Свинка влетела в захват на полном ходу, копытца проскребли по моему рукаву, я поднял её, прижал к груди, разворачиваясь к гостям спиной.

Ужас в маленьком тельце стоял такой, что его было слышно ладонями. Сердце молотило под рёбрами швейной машинкой, пущенной вразнос.

Я наклонил голову и шепнул ей в самое ухо, одними губами:

— Молчи. Молчи. Притворись обычной свиньёй.

Она поперхнулась очередным воплем. Втянула голову в плечи, вжалась в мою куртку и замолчала так резко, будто внутри щёлкнули тумблером.

А за моей спиной уже работал Саня.

Соображал он в такие моменты быстрее всех нас, потому что думать не пытался в принципе, шёл на одних рефлексах. Краем глаза я поймал, как он выхватывает из кармана свой потрепанный диктофон, взлетает на ближайший стул и вскидывает руку с диктофоном над головой, как факел. И откуда у него только такая аппаратура?

Щелчок кнопки прозвучал на весь двор.

— А-а-а, попались! — заорал Саня голосом прожжённого тамады, у которого пошёл коронный номер. — Финальный розыгрыш вечера! Записанный голос! Наша клиника может всё, даже научить хрюкать по-человечески!

И отвесил поклон. Потом второй, в другую сторону, шутовской, с рукой у сердца.

Двор висел на волоске.

Я стоял к гостям спиной, гладил дрожащую свинку и слушал. Потом кто-то хохотнул. Неуверенно, пробуя. Следом рассмеялась женщина с переноской, и волосок оборвался в нужную сторону.

— Ну разыграли, а! — крикнул мужской голос. — А я ведь поверил!

— Запись-то откуда такая натуральная?

— Так у них тут звери учёные, ты парад видел?

Двор взорвался аплодисментами, третий раз за вечер. Гости, за день накормленные пирогами и добитые салютом, поверили охотно и с удовольствием, чудо в этом дворе к вечеру стало жанром программы. Саня раскланивался со стула, сорвал персональное «браво» и спрыгнул только тогда, когда хлопки пошли на убыль.

Катастрофу переодели в аттракцион.

Отдельной строкой в моей внутренней бухгалтерии прошёл сам исполнитель. Некоторое время назад этот человек пытался наехать на журналистку выдуманными бандитами и чуть не заработал статью.

Сегодня он за один вдох сочинил легенду, накрывшую невозможное событие при дюжине свидетелей, и продал её так, что попросили добавки. Рост квалификации следовало бы отметить премией, и я мысленно её выписал.

Свинка мелко дрожала у меня на руках и молчала, изо всех сил притворяясь свиньёй.

Провожали гостей всей командой, улыбки у команды были каменные, парадного образца.

Ксюша щебетала у ворот про запись на приём, только я слышал, что щебет идёт на полтона выше обычного. Денисов раздавал визитки движениями хорошо смазанного автомата.

Олеся встала рядом со мной, положила ладонь свинке на спину, и дрожь под этой тёплой ладонью пошла на убыль. Вслух Олеся не сказала ни слова, вопросы она умела откладывать лучше любого из нас.

Гундосов уходил последним и в полном восторге.

— Ну вы даёте! — он тряс мою свободную руку двумя своими, и от ведомственного человека в нём к этому часу ничего не осталось. — И салют, и свинья говорящая! Праздник, высший разряд! Я такого… я, честно говоря, никогда такого…

Он махнул рукой, забрал с лавки папку с пиджаком и отбыл, оборачиваясь через шаг.

Олеся задержалась последней. Посмотрела на свинку у меня на руках, на моё лицо, всё поняла по обоим и вслух подвела итог одной фразой:

— Суббота в силе. Остальное потом.

И ушла, оставив меня с этим «потом» со всей его развёрнутой описью, которая явно ждала меня дома.

Выдох прошёл по двору общей волной. У меня опустились плечи, Саня сполз на стул, на котором только что стоял, и вытер лоб рукавом.

— Ой, — тихо сказала Ксюша.

И прижала ладонь ко рту.

Все обернулись по её взгляду.

Посреди опустевшего двора, в двух метрах от меня, стояла Любовь Степановна. Со стопкой полотенец в руках, которую она так и не донесла до сумки.

Она стояла слишком близко к «розыгрышу». Ближе всех. Она не хлопала, и я вспомнил это сейчас со всей отчётливостью. Пока двор аплодировал, она смотрела. На свинку. На её глаза на её рот, который двигался в такт словам так, как не двигается ни у одной записи.

Над нами повисла тяжёлая, звенящая пауза.

Любовь Степановна перевела взгляд со свинки на меня и смотрела молча, без испуга, крика, с одним только большим и серьёзным вопросом во весь свой невеликий рост.

Врать этой женщине в лицо я не стал бы даже под протокол. Не хотел. Моя интуиция подсказывала что она добрый человек. И не заслуживает такого.

Я молча кивнул в сторону дверей клиники, «идемте внутрь».

В приёмной я запер дверь и опустил жалюзи. Команда просочилась следом и рассредоточилась по помещению. Ксюша, не дожидаясь команды, ушла в подсобку ставить чайник, разговор предстоял из тех, под которые нужен чай.

Любовь Степановна стояла посреди приёмной с полотенцами и ждала.

Вариант с дожиманием легенды у меня имелся, сослаться на усталость и на запись высокого класса. Женщина она была вежливая и, скорее всего, сделала бы вид, что поверила.

Только вот эта женщина кормила нас пирожками, насмерть стояла у стойки против скандалистов и звала каждого зверя в стационаре «дитём». Скармливать ей акустику двора было бы подлостью того сорта, который потом не отмывается.

Да и бессмысленно. Глаза у неё были умные.

Я посадил свинку в кресло для посетителей, укрыл её пледом со спинки и коротко кивнул жёрдочке у окна.

Феликс ждал этого кивка весь вечер. Он расправил крылья во весь их немалый размах, снялся с жёрдочки и плавно, с достоинством флагманского корабля, спланировал на стойку регистрации, точно напротив Любови Степановны. Алый бант на его шее алел парадно и уместно.

— Здравствуйте, Любовь Степановна, — произнёс он своим скрипучим голосом старого профессора.

Стало очень тихо. Саня перестал дышать.

Любовь Степановна смотрела на сову. Сова смотрела на Любовь Степановну. Потом рука с полотенцами медленно начала опускаться, и они чуть не упали.

— Тю ты… — сказала она слабым голосом. — Чудо-юдо пернатое. Я ж чуяла, шо ты смотришь на меня, как участковый…

— Попрошу без оскорблений, — с достоинством отозвался Феликс. — Я осуществлял надзор в интересах коллектива.

— Он у нас комендант, — пояснил я. — Ночная охрана, дисциплина и идеология.

Любовь Степановна перевела дыхание ещё раз, я видел, как за её глазами с хорошей скоростью идёт пересборка мира. Заняла она секунд десять. Потом ее взгляд упал на кресло, где под пледом сидела свинка, и пересборка закончилась, уступив место инстинкту, который был у этой женщины базовым и несущим.

— А дитё-то кормлено? — она уже шла к креслу, на ходу сгружая полотенца на стойку. — Хоспади, худющая же, кости торчат, смотреть больно!

Свинка вжалась в плед, но взгляд её, впервые за вечер, стал осмысленно-оценивающим. Голос она опознала безошибочно, такими голосами в её мире, судя по всему, говорила еда.

— Покормим, — сказал я. — Сначала осмотр.

Их стеллажа за спиной Любови Степановны проступил Паскаль. Кирпичный узор стёк с его боков, хамелеон налился штатной зеленью, повернул один глаз на меня, второй на новопосвящённую и отвесил ей лёгкий поклон всем корпусом.