Страница 17

В одно из дождливых осенних утр на моем изумрудном шелковом аозай, пониже расшитого серебром пояса, расплылось маленькое, темное бурое пятно. Менархе - печать физиологической зрелости - официально ознаменовало завершение детского периода. Природа поставила свою метку на фарфоровой кукле Джозефа: Нгует Хан переставала быть просто ребенком, превращаясь в женщину.-Теперь они заберут тебя в большой дом, Хан... Ты стала слишком заметной. Теперь ты совсем взрослая для его зверинца.Но мой новый биологический статус изменил правила игры. Меня наконец официально переселили из полуразрушенной медицинской пристройки в центральный особняк из дерева и камня. Я перестала быть скрываемым сокровищем — Джозеф превратил меня в ключевой элемент своей наркотической дипломатии, в изысканное оружие, призванное очаровывать, усыплять бдительность и связывать воедино разрозненные звенья его подпольной империи.В такие вечера огромный зал особняка тонул в тяжелом, сизом мареве. Я выходила к гостям в полупрозрачных шелковых одеждах, с волосами, зафиксированными тяжелыми заколками из черепахового панциря и речного жемчуга. На моем серебряном подносе лежали не пиалы с чаем, а импортные одноразовые шприцы микрофайн и темные стеклянные ампулы с чистейшим диацетилморфина гидрохлоридом, прошедшим тройную очистку в подвальной лаборатории Игоря.Один из тайских полковников, чьи руки по локоть были в крови после зачисток в провинции Чиангмай, замер, когда кончик моей иглы под углом в сорок пять градусов плавно скользнул в его локтевую вену. Он заставил себя открыть тяжелые веки, вглядываясь в мои серо-голубые, абсолютно спокойные глаза, и прохрипел своему адъютанту:Джозеф, сидевший напротив и лениво перебиравший пальцами длинные волосы Миня, лишь довольно, самодовольно рассмеялся:Когда поршень шприца опускался до упора, и гости откидывались на подушки из китайского шелка, растворяясь в глубоком опиатном трипе, наступала вторая часть моей программы. Я брала в руки старинную лютню данбау, струна которой под моими пальцами издавала плачущие, вибрирующие звуки, или просто выходила на середину зала. Я пела. Мой голос, развитый дыхательными практиками вьетнамских ведьм, звучал неприродно низко и гипнотически. Я исполняла древние кхмерские баллады и храмовые танцы апсар, плавно, змеино изгибая суставы рук. Гости засыпали, а мой мозг, работая как шпионский диктофон, фиксировал каждую цифру, каждое имя и каждый маршрут, которые они невнятно бормотали в состоянии наркотического делирия.Я сидела на маленькой шелковой подушке у самых ног Джозефа, выполняя роль синхронного интерпретатора. Мой разум мгновенно перекодировал смыслы, убирая из речи сторон лишнюю агрессию, матерные ругательства и панический страх, выдавая взамен сухие, математически выверенные формулировки.-Хан, дитя мое, переведи, что так громко кричит этот несдержанный господин? Лениво попросил Джозеф, прикуривая длинную сигариллу от золотой зажигалки.-Господин, он говорит, что их синдикат готов пойти на уступки и сохранить текущую цену, если вы гарантируете безопасность их караванов на северном перевале через отряды вашей сестры Тхи Линь. Они напуганы слухами о её жестокости и ищут вашего личного покровительства.Два года в самом сердце центрального дома превратили меня в идеальную, незаменимую шестеренку в часовом механизме империи Джозефа. Мой статус казался незыблемым, моя одежда — роскошной, а защита напомаженного босса — абсолютной. Минь больше не видел во мне конкурентки; напротив, по ночам, когда особняк погружался в тишину, он часто помогал мне распутывать сложные прически, тихо напевая тоскливые вьетнамские песни о неизбежности рока. Доктор Игорь окончательно ослеп и перестал приходить в сознание, оставив лабораторию на четырнадцатилетнюю Иру. Наш тайный склад под гнилыми половицами флигеля пополнился новыми токсинами, ампулами анальгетиков широкого спектра и двумя армейскими пистолетами ТТ и маленький французский револьвер с полными магазинами. Плюсом шли наличные деньги и украшения с гостей которые я незаметно воровала. Я готовилась.Но именно теперь, на исходе 2002 года, внутри меня впервые за все девяносто девять циклов перерождений зашевелилось странное, неизведанное доселе чувство. Моя идеальная память, зафиксировавшая сотни сценариев человеческой жестокости, начала давать сбои на интуитивном уровне. Временами, когда я засыпала в своей роскошной комнате, чувствуя холодную сталь ножа под шелковой подушкой, этот внутренний камертон начинал издавать едва уловимый, вибрирующий гул.