Страница 19

Я помню этот момент с пугающей четкостью: поршень шприца в моих руках замер, когда Джозеф вдруг схватился за левую сторону груди, его ухоженное, напомаженное лицо мгновенно приобрело землисто-серый оттенок, а изо рта потекла густая, пенистая слюна, пахнущая дорогим коньяком. Минь в ужасе закричал, выронив фарфоровую пиалу. На вилле началась паника. Вызванный из флигеля доктор Игорь, чьи руки тряслись от хронического абстинентного синдрома, смог лишь вколоть боссу ударную дозу аналептиков, но было очевидно, что полевая медицина здесь бессильна. На рассвете к вертолетной площадке на окраине лагеря пригнал частный медицинский борт из Вьентьяна. Напомаженного бога Лаоса, опутанного трубками и портативными кардиомониторами, срочно эвакуировали на континент — в закрытую кардиологическую клинику Бангкока.Едва вертолет Джозефа растаял в желтом лаосском тумане, дисциплина в лагере рухнула. Боевики из Кхмеров, которых раньше сдерживал только животный страх перед изощренными казнями босса, почувствовали вкус крови. На второй день анархии на плацу произошла короткая, но свирепая резня.Возглавил этот хаос капрал Бао — двоюродный брат покойного Фана, того самого кхмера, которого Джозеф два года назад разорвал джипами за мою серебряную заколку. Все эти два года Бао копил глухую, звериную ненависть к «игрушке босса». И теперь его час настал.Они выволокли меня на середину комнаты. Заколки из черепахового панциря и бархатные резинки - подарки Джозефа - полетели на пол, смешиваясь с грязью. Бао с силой ударил меня прикладом автомата по голове, рассекая её. Горячая кровь залила глаза, но я не издала ни звука, лишь зафиксировала жажду в его глазах.Они насиловали меня жестоко, методично, с утра до вечера, сменяя друг друга, как рабочие на конвейере смерти. Чтобы мое двенадцатилетнее тело не загнулось от травматического шока в первые же сутки, Бао приказал колоть мне наркотики. Они использовали чистые шприцы и новые иголки, ведь потом меня можно будет продать за дорого, вводя мне в бедра и ступни честнейший опиум Джозефа. И пользовались гондонами из-за брезгливости. Берегли игрушку. Спасибо им огромное."Первый день. Тридцать две твари побывало у меня в комнате. Вынесли всё ценное. Собрали одежду и бросили в угол комнаты, в дальнейшем этот угол станет свалкой использованных шприцов и презервативов.""День двадцать первый. Начался ночью и ночью закончился. Видать даже им стало мерзко и противно. Пришла какая-то старуха и обдала меня двумя вёдрами воды, потом обтёрла чистой тряпкой и бросила её в угол комнаты."Пока меня держали в комнате, во флигеле доктора Игоря разыгрывалась своя, не менее мрачная трагедия. На четырнадцатый день моего заточения боевики Бао ворвались в медицинский пункт. Старый хирург Игорь, находившийся в глубокой морфийной коме, даже не понял, что происходит, когда солдаты со смехом вытащили превязанную Иру к кушетке на солнце и облили бензином. Её труп сожгли прямо перед окнами лаборатории как «бесполезный хлам». Она была такая нежна и скромная девочка.На тридцать шестые сутки, в полдень, когда лагерь Пхонгсали спал мертвым наркотическим сном после очередной оргии, над долиной раздался знакомый, тяжелый рокот лопастей. Вертолет.Засов на моей двери с грохотом отодвинулся. В полосе яркого тропического света, бившего в глаза после долгих дней тьмы, появился силуэт Джозефа в белоснежном льняном костюме. За его спиной стоял бледный, исхудавший Минь.-Они испортили холст...-Они превратили моего Лунного Лебедя в дворовую утку. Бао ответит за это. Но что мне теперь делать с этой грязью?