Страница 39

Сегодня был день особый — Тэнгэн-би, день скорби и памяти, когда все ветви грандиозного древа Минамото были обязаны отложить любые дела, международные сделки, правительственные заседания и судебные слушания, чтобы собраться под одной крышей.Черный седан, в котором мальчика и его друга, был буквально сметен на горном серпантине тяжелой многотонной фурой. Скорость была огромной, уйти от удара было невозможно. Водитель грузовика, какой-то неприметный мужчина средних лет без криминального прошлого, выжил в момент столкновения, но получил травмы, несовместимые с жизнью. Его доставили в реанимацию в состоянии глубокой комы. Три недели врачи лучшей клиники Киото, подстегиваемые колоссальными деньгами Минамото, боролись за его жизнь. Служба безопасности клана дежурила у палаты круглосуточно, надеясь допросить виновника. Но виновник умер, так и не придя в сознание и не произнеся ни единого слова.Случайность. Слово, которое власть и деньги Минамото не могли простить или наказать. Некого было карать, не кому было мстить. И эта бессильная злоба с годами переросла в глубокую, застывшую печаль.

К десяти часам утра в Главной Зале Заседаний — огромном помещении на сто татами, открывающемся видом на внутренний сад — собралось более двадцати человек. Каждая деталь их одежды, каждое движение и осанка подчёркивали их принадлежность к высшей аристократии Японии.В центре восседал старейшина и патриарх семьи, дедушка по отцовской линии, которому в этом году исполнилось восемьдесят восемь лет. Несмотря на почтенный возраст, его взгляд оставался острым, как лезвие катаны, а спина — абсолютно прямой. Рядом с ним сидел второй дедушка (по материнской линии), бывший дипломат и министр, чьи связи до сих пор простирались от Токио до Вашингтона. Между ними восседала строгая бабушка, облаченная в траурное шелковое кимоно глубокого черного цвета с вышитыми серебром гербами рода — тремя листами бамбука. Ее седые волосы были уложены в безупречную традиционную прическу, а выражение лица не выражало ничего, кроме холодной, величественной выдержки.Дайсукэ Минамото (отец погибшего Харуто) — действующий глава клана, мужчина пятидесяти пяти лет с проседью в висках и строгими, будто высеченными из гранита чертами лица. Рядом с ним сидела его супруга, мать Харуто. Она выглядела бледной и хрупкой; ее пальцы беспрестанно перебирали нефритовые четки, а глаза были устремлены на портрет мальчика в рамке из черного лака, стоявшей в центре алтаря. С фотографии на присутствующих смотрел улыбающийся, светлый ребенок с живыми, умными глазами — Харуто, каким он остался навсегда.Средний брат погибшего — сорокалетний мужчина, отвечавший за политическое крыло клана, связи с парламентом и криминалом. Его семья располагалась по левую руку:Его 17-летняя дочь, юная красавица с длинными черными волосами, одевшаяся в скромное, но невероятно дорогое кимоно пастельных тонов. В ней уже угадывалась будущая светская львица и госпожа; она держалась с удивительным грациозным изяществом.Вдоль боковых стен, согласно строгому протоколу старшинства, расположились два дяди погибшего (младшие братья Дайсукэ) со своими уже взрослыми детьми, а также три тёти со своими мужьями и потомством.Слуги в абсолютно одинаковых, темных кимоно бесшумно скользили по татами, подавая традиционный поминальный обед в стиле кайсэки. На лакированных подносах появлялись крошечные пиалы с прозрачным бульоном, суши с редчайшей рыбой, запеченные овощи и маринованный бамбук. Всё подавалось в полной тишине, нарушаемой лишь шорохом шелка да редким тихим стуком фарфора.Когда официальная часть молебна завершилась, и буддийский священник, отчитав сутры, удалился, атмосфера в зале слегка разрядилась. Пожилые члены семьи позволили себе выпить по маленькой пиале подогретого саке, а взрослые начали тихо разговаривать.— А ведь он был невероятно одаренным ребенком, — тихим, но глубоким голосом произнес старший дедушка, опираясь на резную трость из черного дерева. — Помните, как в четырнадцать лет он обыграл меня в го? Я тогда думал, что поддался, а потом переиграл партию в уме и понял: этот мальчик просчитал меня на двенадцать ходов вперед. У него был ум истинного Минамото.— Он был бы нашей гордостью, — мягко произнес старший брат, положив руку на плечо своей матери. — Я часто думаю об этом, когда смотрю на своих сыновей. Моему старшему сейчас двенадцать — он немного младше Харуто в тот ужасный год. И я понимаю, насколько наш младший брат был взрослее своего возраста.17-летняя дочь среднего брата, внимательно слушавшая взрослых, чуть подалась вперед и тихо спросила:Дайсукэ Минамото едва заметно улыбнулся — этой сухой, печальной улыбкой, которая появлялась у него только раз в году.Разговоры о прошлом постепенно начали переплетаться с днем сегодняшним. Члены клана стали обсуждать положение дел в Азии, котировки акций, политические выборы и международные союзы. Клан Минамото держал руку на пульсе всей Восточной Азии, и их интересы тесно переплетались с другими великими династиями регионов — в частности, с корейскими чеболями.Отец погибшего мальчика, Дайсукэ, слегка повертел в пальцах пиалу с остывшим зеленым чаем. Его взгляд стал задумчивым, словно он сопоставлял в голове какие-то только ему известные факты.