Страница 16

К вечеру архивный вагончик нагрелся за день и всё ещё не успел остыть, хотя дверь уже второй час стояла приоткрытой на узкую щель. Металлические стены держали в себе сухой жар, смешанный с запахом старой бумаги, пыли, клея и дешёвого электрического пластика. На складном столе горела одна лампа с погнутой стойкой; абажур был закреплён изолентой, и свет падал неровным жёлтым кругом на папки, перевязанные бечёвкой, полевые журналы прежних экспедиций, несколько фотопластинок в картонных конвертах и тёмно-серую линейку, которой Лидия придерживала углы разворачивающихся листов.

За дверью лагерь ещё не спал. Где-то у кухни стучали по эмалированному ведру, умывальник скрипел под чужой рукой, в палатке студентов шуршали матрасы и слышался молодой, слишком громкий смех. Потом смех обрывался, будто его придавили ладонью, и оставались только голоса — неразборчивые, усталые, вечерние. В вагончике всё это звучало отдалённо. Здесь главными были скрип бумаги, короткий сухой кашель месье Дюпона и карандаш Лидии, оставлявший на листе узкие серые пометки.

Месье Дюпон сидел у стены, на низком стуле, который был ему явно неудобен, но он не жаловался. Он держал на коленях опись фондов и водил пальцем по столбцам так медленно, будто мог повредить не только бумагу, но и порядок, который в ней хранился. Старик был худой, аккуратный, с красноватыми веками и усами, подстриженными с такой тщательностью, какой в лагере больше ни у кого не было. Его жилет пах нафталином. На левом рукаве зацепилась нитка от архивной папки, и он дважды пытался снять её, но оба раза забывал, потому что находил в описи новую строку.

— Мадемуазель Воронцова, я прошу вас, не тяните за угол, — произнёс он вдруг, даже не подняв глаз. — Бумага здесь не молодая барышня на балу, она не любит резких приглашений. Подложите лист снизу, потом открывайте. Так, да. Очень хорошо. У вас руки врача, это видно, но архив требует ещё более медленного насилия.

Лидия убрала пальцы с края отчёта, взяла тонкую металлическую лопатку для бумаги и подвела её под сложенный лист. Лист пошёл не сразу. На сгибе он чуть хрустнул. Она остановилась, не дёрнула, повернула лампу ближе и только после этого продолжила — миллиметр за миллиметром, пока пожелтевшая страница не легла на стол. На ней были чернильные записи, выцветшие до бурого цвета, и неровная схема участка с прямоугольниками траншей. Внизу стояла дата: 14 septembre 1898.

— Вы сказали, что это не вошло в сводный каталог, — проговорила Лидия, не отрывая взгляда от страницы.

— Я сказал, — Дюпон поднял палец, будто поправлял не её, а невидимого секретаря, — что это не обнаруживается в печатном сводном каталоге. Архив, мадемуазель, существо мстительное: то, что не напечатано, не обязательно исчезло, но то, что исчезло, иногда продолжает числиться напечатанным. Здесь мы имеем промежуточную неприятность.

— В приложениях тоже нет?

— В приложениях есть всё, кроме того, что вам нужно. Это обычная беда приложений.

Лидия подвинула к себе раскрытую папку и положила рядом свой полевой журнал. На левой странице у неё уже шли четыре колонки: дата, участок, находка, расхождение. Почерк был мелкий, медицински сжатый, без украшений. Она вписала: «14.09.1898. Нижний горизонт. Фрагмент железного наконечника вне слоя насыпи. В каталоге отсутствует». Потом поставила рядом маленький крестик и провела от него линию к полю страницы.

Месье Дюпон некоторое время смотрел на её записи поверх очков. Затем осторожно вытащил из стопки другую папку, не развязывая бечёвку полностью, а только ослабив узел.

— Вот ещё один, более несчастный, — сказал он. — Тысяча девятьсот первый год. Отчёт короткий, тон отвратительный. Его писал человек, который торопился на поезд или ненавидел начальника.

— Или боялся написать лишнее, — сказала Лидия.

— Мадемуазель, архивариусы не любят слово «боялся». Мы пишем: «проявлял сдержанность в описании». Это приличнее и не требует доказательств.

Он подал ей папку двумя руками. Лидия приняла её без улыбки. Бумага в этой папке была тоньше, углы осыпались мелкой пылью. На первой странице шли списки фрагментов керамики, на второй — сведения о почве: «зола, кости животных, уголь, глина с примесью извести». Третья страница была короче. Там, между обычными строками, попалась запись, отчёркнутая на полях чужим синим карандашом: «предмет неопределимого назначения, медь или бронза, круглая пластина, орнамент звериный, слой ниже ожидаемого».

Лидия не стала сразу переписывать. Она подняла лист ближе к свету, потом опустила, взяла лупу и поднесла её к строке. Лампа тихо загудела, будто внутри неё дрогнула нить накаливания. За окном кто-то прошёл мимо, на секунду заслонив часть света от костровой зоны, и вагончик стал ещё теснее.

— «Звериный орнамент», — произнесла Лидия. — Здесь нет уточнения?

— Уточнение было бы роскошью, — отозвался Дюпон. — А господин Делоне, если верить его письмам, роскошью не обладал. Он обладал больной печенью и тяжёлым характером.

— А синий карандаш чей?