Страница 49

Но такие судьбы были у очень многих людей, и здесь ничего не поделаешь. На таких выдающихся людей, как Новалис, Гельдерин, Кафка смерть их братьев и сестер тоже наложила очень сильный отпечаток, однако они имели возможность открыто рассказать о своих страданиях.

С Адольфом Гитлером все было совершенно иначе. Он ни с кем не мог поделиться своими ощущениями и переданным от матери чувством тревоги и потому был вынужден подавлять их, чтобы отец ничего не заметил и не стал его бить. Оставалось лишь индентифицировать себя с ним.

Но есть еще одно обстоятельство: матери довольно часто идеализируют умершего ребенка. (Напомним, что человек впоследствии часто неадекватно оценивает упущенные в жизни возможности, жалея о них.) Это заставляет нового ребенка особенно напрягаться, чтобы «ни в чем не уступать» умершему, которого мать по-настоящему любит, думая, что останься он в живых, был бы наверняка лучше. Это можно проследить на примере семьи Ван Гога, у которого умер, правда, только один брат.

Один из моих пациентов увлеченно рассказывал о своем «счастливом» детстве. Я привыкла к такому идеализированному подходу, но в данном случае идеализация переходила все границы. Пациент говорил о совершенно поразительных вещах. Оказывается, сестра этого человека, умершая, когда ей не было и двух лет, обладала совершенно удивительными способностями. Она якобы ухаживала за больной матерью, пела ей песни, чтобы успокоить ее, знала наизусть молитвы и т.д... Когда же я спросила, неужели такое возможно, он посмотрел на меня так, словно я посягнула на самое святое, и ответил: «Вообще-то нет, но это был не ребенок, а чудо». Я сказала, что матери очень часто идеализируют своих умерших детей, рассказала ему про Ван Гога и под конец добавила, что ребенку порой очень трудно жить под таким прессингом, ибо он сам никак не «сравняется» с умершим «вундеркиндом» по своим способностям. Он снова совершенно автоматически заговорил об удивительных способностях своей сестры и вдруг весь затрясся, оплакивая ее смерть, случившуюся 35 лет назад. У меня создалось впечатление, что он, наверное, впервые оплакивал свои детские годы, т.к. слезы его были совершенно искренними. Только теперь я поняла, что мне вначале не понравилось в его голосе — неискренняя интонация. Может быть, говоря о своем детстве, он подсознательно подражал восторженным рассказам матери о своем первом ребенке. Его высокопарные, многословные излияния, долженствовавшие свидетельствовать о «безоблачном» детстве, были проекцией рассказов матери о «чудо-ребенке», а поэтому тон их был тем же, что и у матери. Но благодаря этому обстоятельству они дали психоаналитику возможность понять правду.

Я часто вспоминала об этой истории, встречаясь с людьми, у которых складывалась схожая ситуация в семье. Из их рассказов я узнавала, что чем больше матери нуждались в поддержании душевного равновесия за счет других, тем больше они возвеличивали своих покойных детей, и это часто продолжалось десятилетиями. Тем самым они как бы вознаграждали себя за все страдания, причиненные им мужьями, и за трудности, связанные с воспитанием доставляющих столько забот живых детей. Каждая из них в глубине души полагала, что умерший ребенок обязательно стал бы ее помощником и защитником, заменив ей в этом отношении со временем ее собственную мать.

Поскольку Адольф появился на свет после смерти трех своих братьев и сестер, я не могу представить себе, что мать относилась к нему «с любовью и нежностью и готова была всем пожертвовать ради него». Однако все его биографы полагают, что Гитлер испытывал не недостаток, а избыток материнской любви, что его слишком часто хвалили, и потому он впоследствии так жаждал всеобщего восхищения. Якобы долгий симбиоз с матерью, вызывавший у него положительные эмоции, породил у него желание «слиться» с массами. Такие высказывания встречаются порой даже в серьезных психоаналитических исследованиях.

На мой взгляд, такого рода трактовка наиболее ярко отражает то, насколько укоренились в нашем сознании педагогические принципы. Напомню, что авторы педагогических трактатов выступают против «слепой любви», рекомендуют ни в коем случае не «баловать» ребенка, а, напротив, с момента рождения воспитывать его в строгости, чтобы подготовить его к жизни. Психоаналитики выражаются по-иному, они считают, что необходимо «научить ребенка справляться с состоянием фрустрации из-за недостатка любви», как будто он сам не может научиться этому. В этой связи стоит отметить следующее. Если ребенок в детстве получил достаточно любви и внимания, то он, став взрослым, как раз не будет в такой степени, как ребенок, нуждаться в любви и поэтому не будет испытывать ярко выраженной фрустрации при ее отсутствии. Зато появление у человека склонности к наркомании или иным извращениям всегда означает, что ему чего-то не хватает и что в детстве ему многое недодали, что в детстве он страдал от недостатка материнской любви. Даже если родители и утверждают, что «любили» ребенка, это не так, и на самом деле они его баловали. Ведь очень часто ребенка закармливают сладостями, щедро одаривают игрушками и всячески опекают (!), даже не желая разобраться, что же твориться в его душе. Наиболее ярко это опять-таки демонстрирует пример Гитлера. Вряд ли мать смогла бы любить в нем ярого ненавистника отца. Даже представив на минуту, что мать могла испытывать к Адольфу чувство истинной любви, невозможно допустить, что она не обставляла эту любовь целым рядом условий, одним из которых было, безусловно, требование «быть послушным мальчиком и прощать все отцу». О ее полной неспособности хоть как-то помочь сыну в его конфликте с Алоизом свидетельствует следующий отрывок из книги Штирлина: