Страница 22

Ну, ничего! Ты у меня ещё пожалеешь!

Айна оглянулась: позвать Виру, чтоб принесла принадлежности для письма. Вар-вар стоял изваянием у двери. Опять его Лидас здесь оставил.

- Подойди!

Сама присела на край ложа. Раб уже привычными руками взялся расшнуровывать сандалию.

Вот он, способ отомстить! Ты с рабыней, а если я - с рабом... Что ты сделаешь, когда узнаешь?

И тогда я тоже скажу: "Не надо кричать, милый... Ты не так всё понял..."

Она наклонилась, подалась вперёд всем телом, положив обе руки ему на плечи. Виэл вскинул голову с таким удивлением в глазах, что Айна улыбнулась, но пригла-шающей кокетливой улыбкой, понятной любому мужчине.

- Ну, скажи, твоя госпожа нравится тебе? Хочешь её поцеловать?

Айна коснулась его губ своими - он странно вздрогнул, будто ожёгся. И длинные волосы, падающие на лоб и на плечи, качнулись. Но сам он не сделал движения навстречу, отказался от откровенного приглашения красивой женщины: отвёл взгляд, опустил голову, будто не было этого лёгкого поцелуя, опять вернулся к шну-ровке.

- Тупое животное!- Айна оттолкнула его от себя ударом ноги в грудь.- Вон!

"О! Отец-Создатель! Что это было вообще?- Тыльной стороной ладони потёрла губы, стирая с них прикосновение чужого незнакомого мужчины. Впервые Айна прикасалась к кому-то ещё, кроме Лидаса. Это чудовищно, это глупо!

Взглянула на свои руки. Они ещё помнили его гладкую загорелую кожу, напря-жённость мышц под ней, их упругую силу. Какой ужас! Потёрла ладони о постель-ное покрывало: стереть! Избавиться! Вытравить даже из памяти! Тут вдруг вспомнив нежное прикосновение его сухих губ, сжатых, не готовых для поцелуя, опять повто-рила про себя:- Какой ужас! А если б ты вовремя не опомнилась? Не оттолкнула его? Что было бы теперь? Ах! Это же не ты, - это ОН отказался!!! Он - раб и варвар! Он - отказался от тебя! Отказался?! Да как он смел?! Как он смел вообще?!"

Вскочила - вторая сандалия ещё на ноге, шнурок волочится следом - к двери в два прыжка, выглянула в коридор. Ушёл! Ушёл! Он должен был ждать при входе! Вот гадёныш!

Лидас, ты должен непременно убрать его отсюда. Непременно!

Вернулась в комнату, на ходу касаясь пальцами губ. Он не ответил на твой поце-луй. Он отказался от тебя. Не выполнил приказа, так это называется.

Я накажу тебя! Сама накажу...

* * *

Айвар постоянно чувствовал на себе её взгляд. Она перестала, как раньше, в мину-ты раздражения отсылать его из комнаты, была не против его присутствия в зале во время ужина или обеда.

Никто не заметил этой странной перемены в поведении хозяйки, ведь она косну-лась такой мелочи в сравнении с жизнью свободнорождённых: одного из рабов, одного из слуг, каких только во Дворце Правителя несколько сотен.

Смотрела, чуть склонив голову, из-под ресниц, с лёгкой полуулыбкой. Расслаблен-ная поза, ленивые движения, но внимательный, добирающийся до самого сердца взгляд.

Аристократка, она ничем не занималась. Целыми днями. Примерка новых платьев, украшений к ним, придумывание сложных причёсок. Частые ванны и после каждой - массаж. Иногда - прогулка по саду в сопровождении рабыни, ещё реже - выход в город, в храм или в гости.

Жизнь госпожи проходила на его глазах, и Лидас, как нарочно, чаще стал оставлять своего телохранителя дома, когда сам отлучался по многочисленным делам и забо-там.

"Чего она хочет, когда смотрит вот так, не отрываясь, подолгу?!" Так и кажется, сделает сейчас что-то или, как в прошлый раз, прикоснётся к губам своими, властно положив руки на плечи. А потом отшвырнёт ногой? Нет уж! Лучше выполнять те приказы, которые отдаёт Лидас, и знать чётко, что ему нужно, чем вот так: делать и не знать, чтом за этим последует.

Женщины. Айвар почти ничего о них не знал. Положение жреца при храме Богини-Матери у себя, в родном селении, лишало всяких возможностей сблизиться с жен-ской породой. Жречество требовало девства до 25 лет. Некоторые женщины посвя-щали всю жизнь служению Матери, но это были те, кто пережил гибель наречённого жениха.

Айвару ещё пять лет оставалось, когда отец потребовал расторжения принятого обета: он нашёл невесту для сына. Такое грубое вмешательство в храмовые законы разозлило мать. Она, главная жрица, а её даже не спросили!

Айвар помнил долго её слова, брошенные всердцах: