Страница 13

Она открыла её, проверила — часы с гравировкой были на месте, завёрнуты в носовой платок. Телефон лежал глубже, между парой советских книг.

«Если они вызовут участкового — всё. Один взгляд, и конец. Даже объяснять не придётся».

За стенкой снова заскрипели доски, кто-то чихнул, кашлянул, хлопнула дверь в ванной. Всё звучало ближе, чем хотелось.

Анна подошла к окну, приоткрыла форточку. Ночной воздух обдал лицо — прохладный, чистый, совсем другой, чем в коридоре.

«Один донос — и я в лагере. Даже без суда. Трое свидетелей скажут, что "подозрительная", и всё. В Москве я могла говорить, что думаю. Здесь — только молчать».

Она вернулась к столу, пересыпала гречку в жестяную банку из-под карамелек. Щёлкнула крышкой. Потом взяла блокнот и начала писать список, обрывочно, торопливо: «чай — обмен», «записка для Мишина — без фамилий», «Катя — гречка».

«Будешь тихой, будешь своей. Заговоришь — будешь чужой. А чужим здесь не выжить».

И всё же, несмотря на тьму в коридоре, несмотря на подозрительные взгляды, запах картошки из кухни, сквозняк из щелей и следящий взгляд Веры Павловны — в комнате было тепло. И пока всё ещё молчали.

Тусклая лампа над столом шипела, словно сопротивлялась самой идее света. Комната напоминала коробку — тесную, запертую, но на этот раз Анне казалось, что она сидит в зале суда, где каждое движение, каждое слово может стать уликой.

На столе лежала потрёпанная книга — «Ленин о праве», стандартный атрибут любой советской библиотеки, идеальная маскировка. Внутри, аккуратно вшитый между страницами, спрятался самиздатовский текст «Феникса-66». Анна раздвинула листы, прищурилась и прочла первую строчку: «Свобода начинается там, где заканчивается страх».

За окном темнота сползала с крыш, накрывая двор плотной ватой. Внизу кто-то громко чихнул, на лестнице поскрипывали шаги. Коридор жил своей жизнью: кто-то наливал воду в чайник, кто-то кашлял. Анна раз за разом сдерживала порыв закрыть книгу.

В тексте шло о деле Юрия Галанскова. О том, как он и его товарищи отказались молчать. Об арестах, допросах, этапах. Бумага была серая, отпечатки нечёткие, но с каждым абзацем ей казалось, что строки обжигают пальцы.

«И всё-таки они писали. Даже когда знали, что их читают уже не глаза — а глаза следователя. Писали. Говорили. Подписи ставили. А я — боюсь соседей с тетрадками».

Скрипнула половица в коридоре. Тень замерла у двери. Анна аккуратно захлопнула книгу, плотно прижав её ладонью. Несколько секунд — тишина. Потом короткий стук.

— Анна Николаевна? — Голос Веры Павловны, мягкий, будто ватный, но с металлической жилкой. — Вы что, до ночи читаете? Свет в окно, понимаете, яркий. Спать мешает.